Перекрёсток пяти углов

Сердце Антона остановилось тем вечером в гримёрке. Никогда Шастун не думал, что слова могут такое сделать с ним. В груди всё ныло, а за спиной больно резались крылья. «Я ведь никогда не впадал в такой ступор... Я ведь знал. Я ведь ждал...» Правда, больше боялся, чем ждал. Прикосновения, взгляды, неловкие шутки были размытым наслаждением для Шастуна многие годы. Вроде хотелось увидеть всё чётко, но с другой стороны... Хотелось этой тишины. Без лишних слов. Только взгляды и прикосновения, давно вышедшие за границы юмора. Месяц разлуки был мучительным. Это не было похоже на передышку или отпуск; время нависло над Антоном, злобно сминая в свинцовых тисках. Собственная квартира казалась какой-то чужой. Даже собственные руки-ноги то и дело не слушались. А мысли носились по голове, точно пчёлы. «Почему я не остановил его? Почему я не поехал за ним? Почему промолчал? Надо обязательно позвонить ему...» Но он не звонил. Думал, что ему даруют второй шанс, и сам ждал звонка. Ещё он каждый день проверял большую спортивную сумку: термос в дорогу, наушники, кроссворд, пара футболок, носки... Заходил по вечерам на сайты, сверяясь, не подорожали ли билеты. Ведь он обещал, значит... Нет, Шастун так и не приехал. Струсил. Он боялся Арсения. Добродушное признание казалось ему упрёком. Даже вызовом. «Ты трус. Ты трус. Ты трус.» Арсений был далеко в Питере. Мысленно, Шастун слонялся там же по тёмным улицам в поисках знакомого силуэта. Питер... Словно тайник, раковина за спиной Арсения, в которую можно так просто сбежать. «Нет. Арсений не сбегал. Арсений смелый. Иначе он бы не...» Но никаких «не» и быть не могло. Нужные слова уже давно отзвучали. Но настойчивое эхо всё ещё звенело в ушах. Питер... отдельный мир Арса. И наверняка там было место и ему, Антону. Только Арсений был блестящими шпилями, золотыми куполами и буйными реками. А он, Шастун, — мелкими мутными лужами. Антон вечно хотел быть впереди всего мира. Может, даже против него. Лишь бы услышать обращённые только к нему аплодисменты. Только все эти миллиарды рук замолкали, стоило только наткнуться на ласковый взгляд синих глаз. Небо, готовое разбиться о землю вместе со всеми своими облаками и звёздами, лишь бы не перекрыть солнце. Правда теперь Антон понял: он не хочет светить без Арсения. —Да, я трус. Только какой, к чёрту, Арсений? Где он? Далеко. Слишком далеко. А все поезда давным-давно ушли. Только Антон уже ехал за ним. Он тронулся с того самого момента, как Арсений скрылся из виду, и каждый новый пробег воображаемых колёс отдавался ноющей болью в позвоночнике. Что есть любовь? Это вечное «пойди туда, не знаю куда, и принеси то, не знаю что». Только всё это было бережно вложено в тонкие пальцы Антона несколько дней назад; а тот не удержал. Дёрнулся от неожиданности, и вся любовь прильнула грустными осколками к его ногам... в ожидании ответа? Шастун не знал, как долго живут вопросы. Портятся ли они через неделю? Или день в день? Или их важность неиссякаема? Антон боялся, что теперь все его слова будут для Арсения пустым звуком. Ведь так вёл себя раньше Шастун. Будто не замечал. Но только никто, правда, не знал, какой победой казалось ему всё то двусмысленное, что он собирал в себе годами. Но всё это неважно. Ведь вот одно единственное, что смогло покорить время: любовь. Всё происходящее походило на этакую эстафету. Сотни километров, оставленные за спиной Арсения, казались теперь шагом. И тот, устало улыбаясь, нежно похлопывал Антона по плечу: мол, я своё отшагал, теперь ты беги. Беги, не опоздай! Антон просыпался ночью, от резкой дрожи в ногах, силясь поскорее забыть кошмарные картины. Сны уходят, а вот от жизни нет пробуждения. Шастун находил на тумбочке телефон. Яркий свет неприятно бил в слипающиеся глаза. «Фото», «скрытые». Антон, поджав губы, листал стоп-кадры и зарисовки фанатов, которые те продвигали с хэштегами «Артон». Шастун поднимал глаза к окну и, так тихо, чтобы не услышал никто, кроме Того Самого, одними губами просил: —Не забирайте у меня всего этого. Пожалуйста. Не забирайте у меня его... В очередном ночном бреду всё казалось до жути настоящим, ощутимым. Хлипкая лестница к верёвочной петле. Нож, зажатый в кулаке, изредка касался кожи, оставляя саднящие царапины. Толпа людей, лиц которых невозможно были разобрать, тыкала в Антона пальцами. Всё это сопровождалось гадким смехом и мерзкими криками. —Слабак! —Тряпка! —Хлюпик! —Слюнтяй! —Ссыкло! Шастун нахмурился, до боли сжимая в руке лезвие. Толпа умолкла и расступилась. В пару шагов парень подошёл к лестнице. Замер на секунду: жутко хотелось обернуться. Но Антон понял: нельзя. Вскинув голову, он ринулся наверх. Рука, нога, ухват, шаг, ещё ухват, подтянулся. Плетёное колечко уныло свисало перед ним. Парень сглотнул. В голове язвительно гудело: «Всего одна секунда, Антон. Ещё чуть-чуть. И ты сбежишь от всех и вся: навечно. Молчание больше не будет даваться так сложно. Никто не посмеет заставить тебя говорить. О, какой шанс... Ну же, решайся, давай!» Зелёные глаза безмолвно набухали: крохотная слеза робкими рывками скользнула к носу, потом к губам, затем свисла на подбородке, и юркнула за шиворот. Шастун подался к петле, зажмуриваясь. Хотелось что-то сказать напоследок. Только слова не складывались. «Арс, знаешь... Слушай, Арс... Арс, я... Арс... АРС!» Волна озарения перекрыла всё прежнее. Антон отстранился, бесстрашно глядя на поникший овал. Он обернулся на мгновение, сжимая петлю в кулаке и тряся ею над головой. Шастун улыбался: победно и уверенно. Он развернулся и рывком резанул окровавленным ножом по толстым ниткам. «Арс, больше никто не заставит меня молчать».