Между 2 и 2

* [Продолжение следует…..] Я шла домой, плотнее запахиваясь от ветра в весенний тренч. Уже темно. К вечеру больше похолодало. Я улыбнулась, подумав, что Ольга Карловна тоже носила тренч, только у нее черный, а у меня светлый (все под цвет волос). Было бы забавно поспорить, кто надел первым, но тренчи довольно популярная одежда. Именно в них мы встретились впервые прошлой весной, когда моя новоиспеченная и непосредственная начальница взяла меня на работу. Она стала настолько непосредственной, что я космически охреневала. А сейчас почти парила от счастья, с глупой улыбкой на губах отвечая машинальным «привет» встречному наркоману Леше. Я же ничего не видела вокруг себя от каких-то своих внутренних чувств (и полного охренения) — ну точно как наркоманка! (И наши наркоманские эйфории где-то над нашими головами подмигнули друг другу.) Только ты, Леша, не знаешь, с КАКОЙ женщиной я трахаюсь! Ты бы закачался (но лучше не качайся). Мне хотелось говорить с людьми вот так, глазами, глазами и сердцем прокричать, какая женщина со мной кончает! Но это была только моя личная сакральная и глубокая тайна счастья, и мы просто шли мимо. Я ничего не видела вокруг наверно потому, что слишком много вот так говорила глазами (пытаясь помолчать). Я не видела и не слушала, о чем шепчутся Ольга Карловна с Данилой Ивановичем. А они постоянно это делали. Переговаривались, обменивались какими-то знаками и с завидной регулярностью навещали друг друга в кабинетах. Хотя я все это замечала, но не смотрела и не слушала, а только задавалась вопросом, как дожила до такой близости и непосредственности с самым взъебывающим главбухом! На смену сказочности приходил злостный анализ, голый и не особо приглядный, как старик Хоттабыч. Я мучилась и страдала по этому поводу, особенно когда шагала в свою обычную жизнь, где мама высылала список продуктов в целую простыню — это то, на всякий случай, что она ЗАБЫЛА КУПИТЬ (хотя уже ходила в магазин). А начиналось все с сообщения: «Милая, заскочи в Перик, возьми мыло и приправу для соуса». Потом список разросся до безобразия. Мама, есть же доставка! (Мама, есть же совесть?) Но Перик же за углом (Перик — это, если что, не Париж, а всего лишь Перекресток). И вот я как скатерть самобранка вынуждена была пехать, обдуваемая ветрами и критическим мышлением, в Перик за мылом, приправой, ароматизатором для унитаза, индюшачьей печенкой, сельдереем для смузи и от морщин, бананами для нового рецепта, свежей мятой, грушами особого сорта. А еще Новопассит: мне же по пути аптека! И улица, фонарь — тоже. Но на душе ноль поэзии, а только нецензурная лексика. Мне хотелось много чего высказать! Еще больше мне хотелось высказать Ольге Карловне! Бомж перед Периком рассказывал собрату об открытии собственного бизнеса (что вы хотите: Москва — тут все деловые). Только не подумайте, нормальный у нас район, и достаточных достаточно, с геликами там или альфисты (не все бомжи и наркоманы). Ну и гетто-стайл встречается. Вот идет навстречу плечистая грудастая баба в дикой кофточке с леопардовым узором и с блестками. Я прям вижу, как вечером за ее широкой спиной суетится мужичишко, щуплый, как цыпленок-корнишон, просовывая свой стручок и чувствуя себя не меньше, чем быком, раз ему досталась такая корова. Вообще-то мы знакомы, она из моего двора, Наташа вроде, как-то давно в детстве играли, а она как будто не доиграла в нашу (и тогда несостоявшуюся) дружбу (а теперь подавно несостоявшуюся; но мужичка я ее знаю). И вот она всей своей сексуальностью (в ее понимании) двигалась на меня, как танк! Мне хотелось спрятаться, как в детском саду от конфетной девочки, с криком «спасибо, у меня уже был секс! И очень жаркий!» Вместо этого я выпрямилась, давая понять о личных границах. Я уже успела взять корзинку, и в случае чего могла защищаться(!). Если бы Вроде-Наташа умела читать мысли (или я — говорить глазами) — это бы точно понадобилось, ведь было немало обидного! Все-таки она остановилась на приемлемом расстоянии и с улыбкой. — Привет! — сказала Вроде-Наташа. А что бы она сказала, услышав мои мысли? «Зато ты лижешь бабе!» — Привет! — а я бы ей ответила: «Ха-ха! А она мне в рот как-то помочилась, в наказание! Не скажу, что мне нравится сама идея, но бля, я тогда очень возбудилась.» — Как дела? — «Фуууу, это так мерзко! Я никогда не пойму этого!» — Все хорошо! Как у тебя? — «Ну ты же баба, что тебе понимать? А со мной Королева. От нее все — иначе! Она Злая, и этим мне нравится, я без ума от нее.» Наступает момент, когда ты такой «блин, я понятия не имею, как описать свои чувства!» Для них просто не существует слов, или я проспала литературу (кроме немного поэзии серебристов). На ум приходят символы неизмеримой природы: цветочный сад, жгучее пламя, туман и кромешный лес, дикий горный поток (а какие у нее глаза!..). А какая романтическая чепуха!.. Тут даже АКТИВНЫЕ практики уринотерапии ВРЯД ЛИ скажут: «О, это точно про мою любимую баночку!» В общем, описание не описывает.  Нормальные чувства, они где-то там: поесть, поспать, стремиться к успеху, красиво одеться и окружить себя красивыми вещами. Все нормальные чувства поддаются измерению, как по песочным часам на столе Ольги Карловны: либо временем, либо деньгами, либо результатом (либо стоянием). Сам по себе секс не имеет свойства нормализации, его тоже сложно измерить, поэтому о нем особо не говорят (и не принято), а если говорят, то его по крайней мере знают (кончают; если не в монастыре; да и в монастыре наверняка тоже иногда кончают). Говорят, наш организм содержит всю таблицу Менделеева, и химия, которая происходит при сексе, наверное не поддастся описанию только физических процессов. Но то, что происходило между мной и Ольгой Карловной, даже в секс не определялось — именно секса (с кончанием) по сути было очень мало.  У этих чувств не было самостоятельного вкуса — их вкус состоял вперемешку, как сложный коктейль, с нотами плотского желания, легкого пота, мотыляния в груди будто подстреленного сердца, со сладковатыми, солоноватыми, горьковатыми нотками, нотками полыни и разных неизвестных цветов (просто представьте кучу неизвестных цветов, кстати, большинство из них ядовиты), все это взболтать и добавить синенький Блю Курасао. Примерно так. Но я помню, как мужик в Красном и Белом орал на девушку, что нельзя слушать запах, а можно только нюхать! Вполне можно представить, что кто-то проорется на мои буквы. Нельзя же услышать чувства, их можно только ощущать (но это то, во что лучше не внюхиваться).  Я стояла такая гордая, степенная, независимая перед этой Наташей, стояла с пока пустой корзинкой, собираясь набрать продукты. А ведь я стояла совсем иначе, когда Ольга Карловна надевала на меня широкий ошейник, и пока я ходила по полу на коленках, эта женщина, имеющая надо мной власть и забавляющаяся каждым неверным действием, могла одним махом дернуть за металлическое кольцо, чтобы привлечь меня к любому действию у нее между ног! От жалящих ударов стека я почти дрожала, хотя не дрожала (мне бы хотелось испытывать больше трепещущего страха, чтобы дрожать, но у меня было только предвосхищение с вожделением и мало страха); ошейник был прямым свидетельством, что меня могут в любой момент наказать, но я не слишком боялась этого. Я чувствовала свою смазку, стекающую по бедрам, но я не боялась так, как следовало бы. Ольга Карловна окидывала меня взглядом свысока, водя по кабинету с новой философской темой. Она плохо меня знала: я между прочим бучей коротко стриженных связывала и трахала, а вот она-то не знала. Долго мы так будем бродить? Чего ищем: грибы-ягоды, землянику под стульями? Но когда Ольга Карловна делала что-то резкое, неожиданное, по-настоящему злое и сильное — это было волшебно! — Тоже хорошо! — отвечала Вроде-Наташа. Ну что бы она сказала? «Ты меня не уговоришь! Мерзко и все! Проба чужой мочи — хуже просто не придумаешь! Хотя…» — Супер. Пока. — «Не будет никаких хотя! У тебя фантазия далеко разбежалась!» — Пока!  «Хотя у нас с Ольгой Карловной нет стоп-слова, но я надеюсь, что не будет никаких хотя.» Хотя… Выйдя из Перика получасом позже, я начала строчить на мобильном. Я влюбилась, я ужасно ужасно влюбилась — в нее и в ее власть надо мной. Я не могла думать ни о чем, кроме нее; в какой-то момент не могла дышать, и у меня случилась паника; мне зверски ее не хватало. Я много чего строчила, я строчила, чтобы она порола меня; чтобы порола так, чтобы я присесть не могла; чтобы я боялась до глубины души любого ее резкого движения; чтобы она использовала меня как шлюху; чтобы называла меня по-всякому и очень плохо; чтобы я ползала по полу и боялась поднять на нее глаза; чтобы она… У меня выпал пакет на дорогу, и пришлось все собирать под фонарем. Я все стерла в мобильном и отправила: «У нас нет стоп-слова». * Мама сделала потише телек на кухне, где мы пили чай. — Какая-то ерунда. — сказала она. «Да неужели?» — удивилась про себя я. Обычно она внимательно смотрела все новости. Я даже отвлеклась от планшета, где изучала последние нововведения по законодательной базе. Однажды мне попало от Ольги Карловны, когда я оказалась не в тренде. Мама спросила: — А помнишь, ты проходила курсы по айти? — Мам, ты к чему? — Ты опять задержалась. Тебе хоть доплачивают? Или подняли зарплату? — Мам, я задержалась — просто посидели с коллегами после работы. — Ты часто задерживаешься. Так и спиться можно! — Но мы не пили!  — А что, Сашенька? В карты играли? — У нас интересные настолки. Главная настолка называлась «Как Оленьке разложить на столе Сашеньку». Хотя можно не на столе. — Очень увлекательно. Ты же рассматривала эту работу как проходной этап.  — Но мам, я еще даже года не проработала, хотя почти год. Что будет в моем резюме? — К тому же тут платят мало. — мама.  — Джунам в айти платят еще меньше, а мне без опыта только в джуны. Не говоря о том, что я уже частично все подзабыла, надо освежить. Конечно не хотелось говорить, что я почти НИЧЕГО не помнила. Курсы были дорогие, и оплачивала их мама. С Ольгой Карловной я позабыла все на свете: и свой изначальный план, и вообще все. Тут наконец пришел ответ на раннее мое сообщение: «Точно хочешь со стоп-словом, Стрельцова? По всем правилам? Будешь кричать превысокомногорассмотрительствующий». Пока мама уверяла, что я все нагоню и вспомню, я написала: «Вы запросили в инете самое длинное слово? Очень мило, но можно я сама выберу». Мама задала вопрос: — Джуны — это начинающие? — Да, типа того. — Ты не всегда будешь начинающей. Потом поднимут! И плевать про не год — считай что год. Это вообще другой профиль. Попробовала ты бухгалтерию — не понравилось, что с того?  О.К.: Выбирай, что хочешь. Смотри не промахнись — У нас в фирме, — продолжала мама, — всю бухгалтерию давно перевели на аутсорсинг. Это и дешевле, и проще. Я не понимаю, кто сейчас держит бухгалтеров в штате? Тем более относительно небольшая компания, как у вас. — ЭТУ бухгалтерию точно никуда не переведут. — чуть не рассмеялась я, и быстро пожалела, что сказала. — Это ЧТО ЖЕ там такое?! Серые схемы? Я надеюсь, ты ни в чем таком не участвуешь!? Ну блин. — Да нет же, успокойся, мам, я считаю фигню типа зарплат, отпусков, проводки рядовые, короче, рутина всякая. Мама помолчала секунд десять, допивая чай. Потом она сказала: — Ты должна уйти оттуда. Я хочу, чтобы ты оттуда ушла. — Нет, я пока не уйду. Не сейчас. — Начни ходить на собеседования. — Мам, на них сейчас никто не ходит, все онлайн. — На это ты ходила. — Ну это было ЭТО. — Ты Новопассит мне купила? [Продолжение следует…..]