Между 2 и 2

[Продолжение следует…] * В клиторе более трех тысяч (3000) нервных окончаний. Говорят, что Эйнштейн, открыв свою теорию относительности (или вероятности), долго не сходил с кровати, потому что боялся, что пол провалится и засосет его в мультивселенную. Если это и миф, у меня была другая версия событий на этот счет. Он просто обнаружил в себе ту самую чувствительность к реальности, как клитор! Для меня такая чувствительность была какой-то повседневной нормой. Не каждый сможет увидеть сидху (йога), затирающего в кожу пепел умерших, как он дрочит на порнушку (сразу там все и увидеть, пока затирает пепел, и у других тоже увидеть). Вот такие пошлые люди (типо я, ну и йог тот вообще-то пошляк, потому что после асан и высшей пустоты дрочит на порнушку). «Послушайте, гер Райхерд, гер Райхерд. В клиторе больше трех тысяч нервных окончаний. — именно так сказала фрау Катрин Гебель, когда гер деп*тат при ее выступлении сильно ржал и не мог успокоиться. — Но вы превзошли его по чувствительности. Весьма впечатляющее достижение». Ее ответ понравился психологам (и конечно феминисткам, и конечно борцам с токсиками), что его перевели на русский, а мне на стоолько понравилось, что я даже сохранила рилс, чтобы написать здесь цитату, чтобы и вы узнали, что в клиторе более 3000 окончаний (а то вдруг не знали, а то я не знала). Вот я бы везде именно так и на все отвечала! Гер кто-то там, а в клиторе три тысячи нервных окончаний. Хотя лично я была против, чтобы вообще какой-то хер или гер Райхерд назывались клитором. В смысле я хотела сказать (имела в виду): Эйнштейн или какой-то хер назывались клитором! Но уж не буду исправлять, а то уже стирала шуточки про бамбук и бензоколонки (и что не раскатаешься, а об экологии заботиться надо) (задолго до реальных событий), а вот бы все охренели (после реальных событий), хотя и так все конечно охренели с реальными событиями (и со многими шутками и не шутками тоже). Ну и это я там писала (да-да) в 1890-м году (Ингерсолл Локвуд) про барона Трампа, с кучей совпадений на один-два века вперед, что получилась такая конспирология, что многих укачало и шатает до сих пор. Что, заинтриговались? А вот и не догадаетесь, где и что я еще стираю в текстах, чтобы кому-то не стало не по себе или тем более как-то по чужому. В общем шутки про чувствительность клитора в реальности конечно не для всех, а Катрин Гебель вышла с публичными извинениями и сказала примерно следующее: многие помнят, как я назвала своего коллегу гера Рейхерда клитором, и хочу публично принести извинения: в клиторе десять тысяч (10 000!) нервных окончаний! Вот так в какие-то считанные дни-недели нервные окончания клитора выросли более чем втрое! А уж говорить о том, каким будущим хером может оказаться Эйнштейн с добрыми глазами (знаю-знаю, многие его любят, да и я тоже), но некоторые (наверно не обошлось без герл-пауэр) уже называли мудилой из-за его унизительного договора с женой, хотя вот я подумывала, что такой договор мог быть вообще-то их личной игрой, иначе зачем в нем указывать такие детали, как чистота нижнего белья мужа (а не просто вся без исключений одежда мужа, например)? (А вот сами подумайте.) Договор был настолько унизительным, что мне казалось, его составляла сама Ольга Карловна! Но конечно это не отменяло, кто и каким мог быть хером, а где-то клитором. Трудно вообще говорить, кто и каким в итоге мог оказаться хером, гером и клитором. * — Почему вы сказали, что вам не интересны никакие мои интересы, Ольга Карловна? — спросила я. У меня было такое чувство, как будто обиделись все десять тысяч нервных окончаний, а может даже больше. — Это вообще-то грустно и обидно. Неужели вы не хотите разделить какие-то мои интересы? — Покататься на скейте до ближайшей канавы? — Ольга Карловна. — Спасибо, насмешила! Я конечно тоже не могла представить Ольгу Карловну на скейте, это ей совсем куда-то не туда: ни по возрасту, ни вообще. Хотя вообще-то могла: если б только она повеселей к этому отнеслась! Например, с таким же весельем, как к сексу: никаких преград спотыкаться и расстилаться на асфальте — ну и что: зато потом весело кататься! А че, а че (че такого-то?): ну попадала бы немножко. Зато потом такое свежее чувство ветра в лицо, когда все-все получается! Но в этом вопросе была какая-то не смелая Ольга Карловна. — Это может быть так весело, вы же не пробовали и не знаете, Ольга Карловна! — сказала я. — А не хочешь ли ты, Стрельцова, поебаться с парнокопытными?: ты же не пробовала. — Фу, Ольга Карловна, зачем вы такое? Я же всего лишь про скейт, а вы такое. — Ой зря. — сарказмировала и сарказничала Ольга Карловна. — Много теряешь! — Такое вообще нельзя сравнивать, Ольга Карловна. — Милочка, кому-то нельзя, а кому-то можно. Ты как будто пытаешься убедить меня в том, что я чего-то не знаю о веселье, чтобы тебе самой чувствовать себя на коне. — Но я же тоже иногда падаю, это ничего страшного, Ольга Карловна. — она бы падала конечно больше, чем я теперь падала (она же не родилась на скейте, чтоб с него не падать, и вообще не имела опыта на скейте). — А как же свежее чувство ветра в лицо, когда все-все получается? — Куда же ты меня хочешь заманить, голубушка, а главное чем? — Ольга Карловна. — Хотя на разок может быть интересно посмотреть на тебя на скейте, если будешь в короткой юбке и с шариками. Вон прокат электро-самокатов на каждом шагу. Блииин, это конечно сексуально, но изначально было же не про то, чтоб Ольга Карловна какую-то кнопочку на электро-самокате нажимала. — У меня вообще-то много интересов. — я. —Они вообще очень разные. — Так-так, а что у тебя там? Тусовки с людьми, которые кажутся тебе классными? Она говорила так, как будто какие-то разные понятия классности могут быть? Но они же (понятия) общественно закреплены. Вот токсиками быть не модно, а модно быть такими просто классными по разным качествам. Все классные женщины на скамейках (на стадионе в моей голове) немножко всполошились. Но я потом сразу вспомнила, что Ольга Карловна нарцисс (тонкой души человек): для нее большинство людей глупцы и дятлы, а проще говоря уебки, не стоящие мизинца на ее руке. Для нее оказаться в непочтительном окружении (где вдруг не она главная, и от нее не проглатывают колкости, потакая прихотям, как было в офисе) все равно что клетка, где нужно жеманничать и подольщаться к мартышкам, чтобы получить банан (банан, представьте себе, жалкий банан, как у всех, а не какие-нибудь извращенные изыски!). — Вы просто нарцисс, Ольга Карловна, и не можете вынести даже мысли о том, что где-то окажетесь не на первых ролях, и если на вас кто-то не так посмотрит! — Ха-ха, кто бы говорил о нарциссизме. — Но я же совсем не нарцисс, Ольга Карловна! — а если где-то я имела некоторые черты нарциссизма (совсем конечно не значительные), то уж точно не такой нарцисс, как Ольга Карловна! — Ты затянута в нарциссизм с головой, дорогуша, и так забавно не знаешь об этом. — сказала Ольга Карловна. — Что вы имеете в виду? — Нарциссическое общество подменяет мысли и чувства, и потуже затягивает петлю, как раз через окружение еще больше затягивает, чтобы продать потом боль подороже. — Но Ольга Карловна, вы чего-то не знаете, потому что сейчас все очень умные, сейчас все корректируют настройки мозга, видят манипуляции, переписывают память, прорабатывают негатив, и каждый второй пытается взломать реальность для лучшей версии себя и успешного успеха! Все уже понимают квантовую физику лучше самих квантовых физиков! А кроме психологии есть еще нейронаука, и мы уже не говорим про шизотерику, отземление, отлетевших, ведовство и прочее-прочее. Столько всего много сейчас, и все очень умные, чтобы разбираться с собой и версиями себя. — Какой удобный механизм! — ухмыльнулась Ольга Карловна, и хотя она не сказала ничего больше, у меня мурашки пробежали по коже, как будто она легко могла разобрать его (механизм) по винтикам. — Про какую же боль вы говорите? — Боль всегда одна и та же. Ты думаешь, личные границы это про что? Про внутреннее одиночество, даже если вокруг полно народа. Люди заходят в пары и выходят — новая боль. Внутреннему одиночеству можно скормить все что угодно, а человек не подозревает, что варится в котле, подогреваемый новыми болями из красочных картинок и навязанных желаний. Помню, я недели две парилась, какую бы версию себя хотела бы из себя. Я как бы хотела быть девчонкой при тачке, но при этом не хотела ездить на своей тачке, потому что не хотела водить, а о машине еще надо заботиться (масло там менять, страховки какие-то — глядя на маму, мне вообще не хотелось всем таким заниматься). Я как бы хотела быть фотомоделью — лицом высокой моды (ну не в ламоде конечно), но как будто уже поздно, да и не взяли давно раньше. Я как бы хотела попробовать другую работу (может другой профиль), но хотела продолжить засиживать в цифрах Ольги Карловны. Я как бы была не против собственного прибыльного бизнеса, но это ж надо загоняться о большой выручке, а маленькой я не хотела. В общем недели две я так парилась и морозилась, не понимая, что можно хотеть и хотеть ли этого вообще, думала многое-разное, и в тот момент, который обычно называется в конце концов, я вдруг поняла, что хочу Ольгу Карловну. То есть я от всего, что могла бы хотеть, ради нее отказалась! Всем для нее пожертвовала (она не ценила). А могла бы хотеть богатого мужа, между прочим, как предполагала про меня Ольга Карловна. А мозг мне говорил: Саша, она абьюзер, Саша, она всех унижает, Саша, Саша(!), да что Саша: Саша все равно хотела. Ну капец. И хотя я делала вид, что никаких запросов во вселенную не посылала, и я вчера родилась (ну почти), что не видела никогда раньше, какая она сложная и невозможная Ольга Карловна (нарцисс и абьюзер), но все равно как же с ней иногда было сложно, я прям удивлялась! — Ну люди не всегда знают, чего им хотеть, Ольга Карловна, и чего хотеть по-настоящему. — сказала я. — Сами тренды сейчас нисходящие. Кто-то вон в деревню едет жить, и это не старые — молодые. Я конечно их вообще не понимаю. А про тех, кому проще хотеть, чего другие хотят, так с ними понятно: почему бы не хотеть того же, что уже известно и понятно? — Зачем хотеть чужие желания? Я вот не хочу твой скейт. — Сука отбитая! — Что-что? Что ты сказала? — Про любовь говорю, Ольга Карловна. — Так, Стрельцова, я все слышала, что ты сказала. Думала полежать отдохнуть, — Ольга Карловна зевнула, — давай не про любовь, ты сама не знаешь, о чем говоришь. Ты меня вообще не знаешь. Как же не про любовь? Все хотят слышать про любовь! Мне совсем не хотелось, чтобы Ольга Карловна зевала, а хотелось поболтать и выяснить какие-то вопросы, а может даже открыть какую-нибудь еще тайну Ольги Карловны. — Может я вас мало знаю, но у меня такое чувство, что знаю вас целую вечность. — сказала я. — Где-то я уже это слышала. — Вот, послушайте, как бьется мое сердце, когда мы рядом. Я могла бы загадочно молчать и выжидать, когда сами догадаетесь, выжидать момента, чтобы дать знаки, но я все же скажу. Вы как-то уравниваете всех под одну гребенку, Ольга Карловна, возможно обожглись и разочаровались, поэтому не верите в любовь. Но я совсем не такая, как все другие. Я очень сильно к вам чувствую, и это такое чувство, что я бы хотела прожить с вами всю жизнь. Я никому такого еще не говорила. И я знаю, что наша любовь так же возможна, как восход или закат солнца.  — Твое сердце горячее, не спорю, особенно с такой горячей пиздой.  Можно не про пизду хоть минутку? У меня же не только пизда. — Голубушка, тебе нравится наш секс, и мне он тоже нравится. — Ольга Карловна. — Зачем ты хочешь все испортить? — Почему сразу испортить? Я вижу это по-другому. — Это меня и настораживает. — Вы совсем не знаете, что у меня в голове. — Конечно знаю. Деньги, розовые сопли и еще раз деньги. Ну и секс. — Вот, и секс. Вам же он тоже интересен! А давайте по чесноку, Ольга Карловна: у вас не так уж много денег, чтобы я хотела быть с вами из-за денег. То есть они есть, но не так чтобы мнооого денег. Ну не виллы и яхты у вас, не Европа вообще-то! — ну может это резковато было сказано, потому что Ольга Карловна сказала: — Я уже жалею, что привела тебя к себе, зря мы целовались. Я не могу с тобой разговаривать, у меня расходится здравый смысл. — Ольга Карловна. — Не столько деньги — скорее ресурсы. И если бы у меня их было намного меньше, их было бы все равно больше, чем у тебя — во всех отношениях, Стрельцова.  — Ну так вы намного старше, конечно уже накопили. — И что это меняет? Ничто не мешает тебе быть со мной из-за ресурсов, пока не подвернется вариант получше. А Европа вообще при чем, Стрельцова? Ты хотела бы уехать в Европу? Мне давно хотелось сказать Ольге Карловне, что она ничего не знает про Америку, но я решила поберечь ее эго. — Моя подруга переехала в Амстердам. Там все ездят на Теслах. — сказала я. — Твоя подруга дура или мало там живет. В Теслы там вкладываются, чтобы не платить повышенный налог за не экологичное авто — налог, на минуточку, самый высокий в Европе. А кто не может себе позволить ни того, ни другого, ездят на великах. — Но вы просто хотите обесценить всю Европу, Ольга Карловна, потому что сами там не живете! — С чего бы? Там такой же воздух. Ну как так такой же воздух? Я прям ощущала воздух с Теслами. Совсем другой воздух! Конечно надо было, чтобы Ольга Карловна как-то хотела, потому что я-то хотела: во-первых, воздух с Теслами (и приключения, и путешествия, и все такое), а во-вторых, утереть нос своей подруге и вообще всем, кто туда переехал и постил красивое разное. Или даже тем, кто там родился, жил и как-то скучал — им тоже конечно заодно утереть. — Вы так говорите, Ольга Карловна, только потому, что вы не там, а здесь — а если б были бы там, вы бы по-другому говорили. — сказала я. — С чего мне по-другому говорить про воздух, Стрельцова? Нет, ну как это, как это? Конечно я хочу Европу. Все же хотят! Я вот сразу здесь и хотела всю Европу (весь мир у моих ног), нормальное вообще-то женское желание (ах, Париж!, жди меня). — Потому что там круче! Вы же не можете не согласиться, что в Европе лучше. — я. — Конечно могу, и не я одна. С тобой как обычно: я тебе про одно, ты про другое, я одно — ты другое. Лет двадцать назад может была какая-то разница, а сейчас: что Европа, что Америка, что Россия — все плюс-минус так же. Но вы же должны скорей ощутить себя лузером! — чуть не выпалила я (и так уже двадцать лет проворонила Ольга Карловна не в Европе, а вот не было с ней меня, чтобы прыгнуть в последний вагон), имея в виду конечно только лучшее (для любимой женщины), что мы поскорее должны оказаться в Европе и считать оттуда всех других лузерами. Я бы конечно была более милая переехавшая, чем другие переехавшие, и очень по-милому кидалась лузгами от семечек в экран на всех оставшихся, а не снисходительно ухмылялась на фоне какого-нибудь пошлого Венского собора. Хотя если припереть Ольгу Карловну к стенке по ее лузерству, она может совсем уйти в отказ! (Я испугалась.) А если подумать, в Париж можно съездить и на пару недель, а потом вернуться (ну да, не побросать семками в экран, но все равно классно!). Была бы я поумнее (может не ко времени тут распалилась про Европу), надо было бы попозже подсовывать Ольге Карловне брошюрки с Эйфелевой башней, чтобы она сочла, что это ее решение, и она сама выбрала поездку. Но даже подумав о том, что могла бы быть поумнее, как-то не могла сразу уж остановиться. — Что мы все про воздух да про воздух? — сказала я и даже взяла на себя часть ответственности за воздух, хотя это она (Ольга Карловна) опиралась на воздух, а не я (а я конечно опиралась на что-то более существенное и материальное). — Просто есть столько много интересных мест в Европе. Неужели вам не хочется походить там, вдохнуть… в смысле средневековая архитектура там, улицы, вот этот весь европейский вайб, в смысле атмосфера… — Так я была в Европе, и много что видела. Фасады заново разглядывать? — Ольга Карловна опять зевнула. — Только не говори, Стрельцова, что большой любитель и знаток истории? Сильно удивишь. Но мне совсем не интересна история (ни в школе, ни потом — ну не гуманист я или как оно там — да пофиг на историю!), а особенно истории, где Ольга Карловна была там в Европе. Когда там это было, кто старое помянет (сами знаете ли), это уже вообще не считается, когда она там была (без меня)! — Но столько всего можно посмотреть! — я. — Вы же все равно не всю Европу объездили, и какие-то места или даже целые страны не видели. Это же новые места, Ольга Карловна. — Стрельцова, ты что хочешь сказать? Предлагаешь гнаться по Европе за новыми местами, которых еще не видела? Бинго, Ольга Карловна! Именно это я имела в виду. Когда у нас рейс? — Новые места есть в разных местах, — продолжила Ольга Карловна, — для этого не обязательно менять регион. А если за свежим воздухом — полно диких мест в глубинках. Смотря кому как весело и что вообще считать весельем. В паре комнат и то много мест. Ну чооорт, с ней бесполезно спорить, упрямая Ольга Карловна. Какие же места в паре комнат она имела в виду? Не имела ли она в виду, что я уже обнаружила ее спрятанный мини-бар? На что же намекала Ольга Карловна? Я решила срочно подумать о чем-нибудь другом, а то вдруг ей очень не понравилось, что я оттуда взяла. — А вот искусство там. — про историю я упомянула и решила зайти с другого фланга (ей же нравилось искусство, Ольге Карловне?): — Микель Анжело… То есть Микки Ланжело… Вот никогда не могла выговорить с первого раза. Вы не знаете Микки Ланжело? Все знают Микки Ланжело — известный чел. — А ты знаешь принцип Микеланджело, Стрельцова? — Ольга Карловна. — Он говорил, что не создает скульптуру, а лишь высвобождает ее, заточенную в камне. Ну как-то так. Не правда ли, красивая идея? Но так не честно! Это же я (я!) придумала (то есть квантовые физики конечно, и много кто еще за ними, но и я тоже) про версии себя из себя. В каком там веке был этот чел, что все уже сказал? По квантовой теории конечная версия (из множества вероятностей) всегда зависела от наблюдателя, а потому иногда люди уходили в отшельники, чтобы не стать теми, кем их могут увидеть (а то еще увидят, как они дрочат, а кто-то всегда не додрачивал, ай-ай-ай). Мне не хотелось, чтобы Ольга Карловна видела у меня какие-то только корыстные цели (это было не так). Да мало ли людей, кто с такими же ресурсами, как у Ольги Карловны! Но я же выбрала ее (ну да, подвернулась, и сложились обстоятельства), может это как раз и называется судьба? По-нормальному, все люди в начале отношений что-то замалчивают (чтобы только под конец вылить все помои и яды), но в начале — в начале должна быть чистота, как белый лист, который может вместить прекрасную историю будущего. — Я не хочу, чтобы вы думали обо мне плохо, Ольга Карловна. Мои чувства самые чистые. Не нужны мне ваши деньги, я ради вас знаете что, готова отдать последнюю рубашку. — Я даже не знаю, как это комментировать. — Ольга Карловна. — Ты хочешь отдать мне мою же рубашку? Ты как раз в ней сейчас лежишь. Причем в шелковой, и даже не хэбэшку взяла. От ее ответа колкое чувство било и звенело где-то в груди, на глаза наворачивались слезы. Я не знаю, откуда во мне взялись чувства всех честных и непорочных, к которым я не имела в общем-то никакого отношения (ну я где-то врала, а про другие пороки лучше не начинать, потому что растянется надолго), но то, что я испытывала, было совсем не наигранным (ах если бы театр!). Ольга Карловна как будто обесценила всех честных и непорочных в моем лице, а я одна (совсем одна) тут за всех отдувалась (перед Ольгой Карловной). — Знаете что? Нате, — я всхлипнула, — заберите вашу рубашку. Нельзя быть такой жадной, Ольга Карловна! Я (клянусь!) искренне обижалась на нее за всех честных и непорочных, хотя не имела к ним никакого отношения, но моя обида была очень глубокой и сильной! — Там деньги на такси на тумбочке в прихожей. — сказала Ольга Карловна. — Саш, не обижайся, я хочу спать. Приходи завтра к обеду, хотя нет, чуть позже, отдохни, часика в три. Придешь? Сука. Я не хотела даже отвечать, зная ответ. И она знала. — А дверь? Не встанешь закрыть? — я. — Потом. Или утром. У меня камеры, у соседей камеры. Сюда никто не сунется. Как доедешь домой — напиши. [Продолжение следует…]