Между 2 и 2

Прода 5-15 между 2 и 2 [Продолжение следует…] * Мы очень долго целовались. Губы Ольги Карловны — это что-то мистическое и невероятное. На какое-то время мы прерывались, как будто можно перевести дух, и сразу снова целовались. Это было влажно, горячо и вкусово (есть такое слово? Ой, ну вообще пофиг). Мне было вообще пофиг на слова, а хотелось бесконечно целоваться с Ольгой Карловной. В какой-то момент она начала двигаться с некоторым нетерпением. Это было и в поцелуях, и вообще — ощущалось как-то само по себе. — Саш, ты хочешь? — Ольга Карловна. — Или все? Лимит на сегодня? Исчерпан ли мой лимит? Мое тело било все рекорды рядом с Ольгой Карловной (ненасытное). Обычно меня бесили все виды вопросов: ты хочешь?, а можно?, как твой настрой? и прочее. (Им самим как-то не понятно, что ли? Сразу какой-то оттенок кретинизма. Нет, нельзя, блять, зайдите в другой раз. Настрой был как, а теперь большое нихуя.) Но с Ольгой Карловной все было по-другому, с ней вообще все было по-другому. Даже бесячие вопросы не казались бесячими, а вызывали (редкое при ней) чувство легкой вседозволенности (немножко агрессивное, немножко взвинченное и ждущее).  — Сама посмотри. — сказала я. Я конечно имела в виду проверить, а не рассматривать, но уточнять не пришлось. (Я вообще-то с дерзинкой в своем обычном амплуа, только с Ольгой Карловной мягкая, а тут было что-то среднее, потому что совсем уж дерзость Ольга Карловна не терпела и не прощала, как обнаружилось еще в самом начале. И вот этот микс между-между (между дерзостью, свойскостью, между пониманием, что в любой момент для нее сучка) был каким-то очень интимным и личным.) Лишь от первых прикосновений Ольга Карловна все поняла (оценила мое состояние) и по-хозяйски вошла в меня пальцами. Я застонала прямо ей в губы (она не переставала со мной целоваться), испытав какое-то смешанное чувство, как будто трахаю ее стонами (воздухом) через рот, пока она трахает меня рукой. Ну ладно в поцелуях с участием языков и все такое (еще что-то объяснимое), но с ней как будто все (вообще все) превращалось в какой-то секс, потому что даже мои пальцы, лежащие у нее на плечах, как будто трахались с ее кожей через ткань, хотя вообще просто лежали там — просто касались, даже не водили, не двигались. И все мое тело было как будто сплошной секс. Ее дыхание сливалось с моим и усиливалось тоже вместе с моим, она тоже периодически стонала, как эхо (но не эхо, а по-своему) отдавая мне стоны. Это был такой непрерывный процесс, и ее рука делала свое дело, а я вообще от пальцев внутри редко кончала (с другими людьми), но Ольга Карловна с каким-то таким изворотом ладони это все делала, что я даже не сомневалась, что скоро кончу, и пыталась получить побольше промежуточных кайфов до того, как это произойдет. — Блять, да. — бормотала я, когда чуть-чуть отстранялись губы Ольги Карловны. — Оххм. Оля, да. — Саша, губы. — я давала ей целовать свои губы, и она целовала с тем же упоением и безостановочностью, я даже подумала, что у нее какие-то особые оральные удовольствия, которые она видимо скрывала. Вообще поорать (в смысле ругаться, но и по-другому поорать) Ольга Карловна любила, может там вообще прямая связь? Но если ей так нравилось подолгу целоваться, почему мы не занимались этим раньше? Я бы всегда с ней таким занималась. От мысли о том, что открывалась какая-то тайна Ольги Карловны, в теле предзнаменовала дрожь, а изгиб ладони Ольги Карловны попадал прямехонько на клитор или где-то там, потому что я охренела от чувств. Не прерывая поцелуй и вжимаясь с силой, Ольга Карловна укладывала обратно к подушке (я оттуда немного взметнулась от оргазма), и я громко и подавленно (и все равно громко) стонала в нее (и получала тоже стоны). Что же со мной делала Ольга Карловна (ах, что же она со мной делала)! * Я понимаю, что вы ждете от меня инфу, когда же Ольга Карловна признается, что любит меня (а я-то как ждала, я-то!). Но пока она как будто не собиралась говорить такие слова, поэтому можно было переключиться на другую инфу, которую многие тоже ждали. Как-то даже назывался такой эффект с незавершенными или прерванными задачами (вы наверняка о нем слышали или видели в рилсах) — какой-то там эффект феномен о том, что мозг постоянно возвращается к тому (или к Зое), когда открыта нейронная петля. Такая петля была открыта у меня в голове, потому что я услышала о Зое в эмоциональных обстоятельствах и узнала одновременно очень многое и малое: что кто-то считал ее богом, а Ольга Карловна сквозь зубы о ней разговаривала — но о ком-то мало важном или не значимом сквозь зубы вообще не говорят, так что я понимала, что там все не просто так. — Оль, а ты покажешь мне Зою? Встретимся с ней? Из скамеек с классными женщинами в моей голове уже набрался целый стадион! Они все ждали услышать, какие они классные, и судилища над той, кто какая-то не такая классная. Ой ну не надо вот этого всего: а судьи кто?, бла-бла. Некоторые хорошенькие, некоторые страшненькие — были разные для массы, но все конечно классные. — Мы редко пересекаемся с Зоей. А тебе зачем? — Ольга Карловна. — Да просто так. — сказала я. — Саш, ты не можешь без вранья на каждом слове? Сейчас перейдем на Стрельцову. Да как она поняла-то, я даже обиделась. Почему сразу про вранье, почему сразу Стрельцова? Я же не могла объяснить целый стадион классных женщин в моей голове (и почему они там тусовались)! Такое в двух словах не опишешь. И что, у меня просто так быть не может? Так, что ли? Такое, знаете ли, любому будет обидно. — Зачем же вы сказали про Зою, если нельзя увидеть? И вон про преданность фанатки верующей, а я типо не такая преданная. — Скажи-ка, Стрельцова: тебе хочется встречи с Зоей или с ее верующей? (Ольга Карловна почему-то совсем не хотела, чтобы я встретилась с Зоей.) — Почему же вы не хотите нашей встречи с Зоей, Ольга Карловна? С обеими — иначе как я вообще что-то пойму? — С обеими ей! А ты, значит, очень хочешь? — Ну вы заинтриговали. Да, хочу. Я бы сказала, что можно только с Зоей, но сама только что сказала, что ничего не пойму. — А знаешь, хорошо. Если подвернется случай, и к тому времени ты еще будешь со мной — ты встретишься с Зоей. Я легко могу обещаться тебе это, потому что почти уверена, что ты сломаешься быстрее. — С чего вы взяли, что я такая ломкая? — В чем-то ты права: долго продержалась, на твоем месте многие бы бежали без оглядки. — Ольга Карловна. — Ну посмотрим, посмотрим. Я случайно вдруг поняла хитрость Ольги Карловны: она хотела получить мою преданность задолго до того, как я буду смотреть чью-то чужую преданность, а вообще-то не на преданность я собиралась смотреть, но на моих желаниях и была основа мотивации. Какой выгодный у нее прием вкладов, у Ольги Карловны! — Я вообще-то пыталась: типо того бежать. — напомнила я: ей и себе (а вот оглянулась). — Но вы же сами не хотели этого и пытались остановить. — Я никогда этого не хочу. — Почему же ломаете? — Возможно это моя природа: не могу по-другому. Я не виновата, что все такие хрупкие. Иногда я пытаюсь быть хорошей, правда пытаюсь. Но надолго не хватает. Не дано мне, может просто не мое. Всегда чувствую, как будто надела маску и живу не свою жизнь. Я впадаю в меланхолию, хандру, и еще эта херня начинается. — Какая эта херня? — (она же что-то конкретное имела в виду, Ольга Карловна?) — Тебе знать не надо, это мое дело. Но мне же очень хотелось узнать! — Ну скажите, Ольга Карловна. Я никому не скажу. Вы можете мне довериться. — Тебе довериться все равно, что приставить пистолет к виску и ждать, что он не заряжен. — Не заряжен, честное слово! — Чему там заряжаться, в самом деле, что это я? Смотри, Стрельцова, если кому-то хоть слово скажешь, хоть заикнешься, порву на британский флаг, на дыбу повешу. — Лучше на британский флаг! Дыба звучит не очень. — Все самые бесчеловечные пытки — от Церкви. Вечности не хватит, чтобы отмолить все грехи инквизиции. Они-то знают; делают вид, что не помнят. Но время не забывает ничего. Ну я бы как бы тоже на их месте не помнила, кто ж такое про себя будет вспоминать. Но очень хотелось про херню послушать, а не про церковные грехи. — Мы говорили о херне, Ольга Карловна. — решила напомнить я. — Не называй мои проблемы херней, это не херня. — Я имела в виду ту вашу херню, о которой вы сказали: эта херня начинается. Так что за херня с вами начинается? — Тебе повезло, Стрельцова, что в двадцать первом веке пытки гуманнее и с психологическим уклоном. Но не жди сексуальных пыток, если проболтаешься. — Я поняла, Ольга Карловна. — Херня с телом происходит. — Ольга Карловна. — Физически бывает тошнит или замыкает какой-то нерв, что не могу пошевелить рукой. Я лечилась у невролога, и всякие курсы пропивала, и процедуры делала, это все для меня не работает. А связано только с тем, когда я пытаюсь быть кем-то другим. А мне нужен психо интеллектуальный адреналин. — Вы имеете в виду садизм, Ольга Карловна? — Садизм тоже. Это что же получается? Ее зло и абьюз — просто принцип выживания какой-то!? Но тут же я подумала немного о другом и сказала: — А может ли быть такое, что в хорошем состоянии вы просто не можете вынести того, что делали в плохом, ну и такие реакции тела? — Нет-нет! Я отлично себя чувствую в хорошем состоянии и даже не думаю о плохом! Но я же имела в виду другое хорошее и плохое! Хорошее и плохое — то, что она делала с другими людьми, ломая их, а не ее состояние. Время же не забывает ничего, как сама сказала Ольга Карловна. Так хорошо было лежать рассуждать со стороны по поводу чужого зла, а вот мой внутренний садист, который во многом ликовал, будучи соучастником в садизме Ольги Карловны, оставался светел, не порочен и с нимбом (ну как бы мое же тело истязалось, правильно?). При этом он (мой внутренний садист) совсем не хотел, чтобы Ольга Карловна стала какой-то хорошей (скучной), чтобы она задавалась моральными вопросами, высокими ценностями и все такое. Может когда-нибудь я пожалею об этом, но это же будет потом. А может вообще не будет. — Все, Саш, давай закроем тему. — Ольга Карловна. — Не хочу об этом. — Оль, а какие у тебя увлечения? Ну кроме садизма? — спросила я. — Про мои ты слушать не хочешь, скажи какое-нибудь свое. — У нас разные интересы, об этом даже нечего говорить. Тебе интересно одно, мне это не интересно от слова совсем, а интересно другое. — Ну например? — Например балет — тебе о чем-нибудь говорит? Ну блииин, прыгающие люди по сцене? Серьезно? Театр хоть со словами — и тот веселее. Конечно я сразу знала, что такое балет — перед Ольгой Карловной: — Вам просто нравится, когда раздвигают ноги, Ольга Карловна, а еще вы думаете про боль и муки, которые проходят балерины на тренировках, чтобы танцевать потом перед публикой идеально. — именно потому что речь шла про боль и муки, я называла ее Ольгой Карловной. — И это такое растяжение времени, которое не забывает ничего — вам нравится. — Какая догадливая. — Ольга Карловна. — Именно идеально. Но ты забыла кое-что еще. — Как? Что? — я была уверена, что ничего не забыла (про садизм Ольги Карловны). Ольга Карловна рассмеялась. — Все, Саш, ты забыла то, о чем всегда забываешь — смысл. — В смысле смысл? Я же как раз о смысле сказала! — Ничего ты не сказала. Помимо приложенных усилий в искусстве нужна передача смысла, причем всегда уникальная, даже если сама идея какого-нибудь Лебединого озера заезжена до дыр. — Да ничего я не забыла, и никуда ничего не теряла. Смысл до дыр — это же и так понятно. Я его вообще-то имела в виду, это же понятно, что они там танцуют со сценарием. Не просто же так ноги раздвигают. Я может вообще-то лучше понимаю искусство, чем ты про меня думаешь. — Ну посмотрим, посмотрим. — ухмыльнулась Ольга Карловна. [Продолжение следует…]