Бутерброд

— Ты идиот? — Нет, это просто..! — Ты идиот. Точнее, вы оба. Дилюк смотрит на Чайльда и Тарталью с уверенностью, что у него просто, чёрт возьми, двоится в глазах. Немыслимо — когда у него был Глаз Порчи, то он не мог проделать этого фокуса с материализацией полноценного тела из тёмной силы. Быть может, тогда не хватало опыта. Но теперь он видит это своими глазами. Не столько «это», а сколько «кого». Тарталья, с привычным рыжим гнездом и отсутствием сияния в глазах, и Чайльд, выглядящий отчего-то более опрятно, но и прячущий собственный взгляд за маской. К чему эта напускная самоуверенность и загадочность, если Дилюк эту маску — материальную — снимет и заставит в глаза отвечать за своё... Существование отдельно. — Эй, я вообще-то потратил много сил на это! — громко возмущается Тарталья на подобное обесценивание его стараний. — Ты вложил часть личности в Глаз Порчи, а он воссоздал меня, вообще-то! — встревает Чайльд, теперь тоже обесценивая «старания» Тартальи. — Это я тут постарался! — Но личность же моя! Кто знает, вдруг у меня это заняло сил, чтоб вложить их в Глаз Порчи? Это, между прочим, очень тяжело, да и вообще... — Вы оба замолкнете? — Дилюк говорит тихо, но тишина наступает тут же. — Неважно, кто и как, но это всё ещё не является безопасным. — Ты волнуешься за меня? — Тарталья едва ли не тает. — Что за тебя волноваться, здоровяк? — фыркает Чайльд. Тарталья и Чайльд определённо отличаются. Тарталья — больше светлый, солнечный, хоть и двуличный, но дома, пока он с Дилюком, открыт со стороны эмпатии и любви. А Чайльд намного дерзее, от него не чувствуется явной доброжелательности. Влияние Глаза Порчи или вложение в него именно негативной части личности, чтоб дать яду, мерзкому яду, что высасывает жизнь, но даёт силу, позволение забрать весь негатив, вобрать, и сделать владельца сильнее? Может быть просто потому, что Дилюк защищал свою Родину, а не вершил беспорядки, являясь абсолютно независимым лицом, которое на раз два устраняет угрозы и даже тех, кто проходил мимо? Нет, он всё ещё не примет политику Фатуи, даже если в его доме ошивается один из Предвестников, надоедает под ухом и любит. Даже если в его доме ошивается один из Предвестников, в которого сам Дилюк и влюблён. — И для чего всё это шоу? — Дилюк мастерски игнорирует последний вопрос, что был адресован ему, стараясь приблизиться наконец к сути. — Похвастаться своими способностями, Тарталья? Дилюк, кажется, чувствует опасность в том, как Тарталья и Чайльд переглядываются. — Знаешь, светлячок... — начинает Тарталья, но тут же оказывается перебит. — Ты для этого сказал мне... Дилюк кусает себя за язык, вдыхает, приходит в чувство и выпаливает: — ...подготовиться? — Правильный ответ, — тянет гласные Чайльд вместе с маской со своего лица. Глаза горят азартом, безумием, совсем не голубые — чудовищно-фиолетовые, словно бы в них заклали яд. Уже можно начать себя проклинать за то, что так интересно и страшно одновременно, а предпочтение к интересу выше? — Ну, конечно, если ты не хочешь, то я придумаю, как от него избавиться! Потому что мне кажется, что он не отстанет. — Тарталья кидает хмурый взгляд на Чайльда, что больно уж сильно расслаблен и не собирается просто смириться с фактом того, что материализовался здесь для ничего. Конечно, есть и иные цели, он им обязательно последует, но выпустят ли его на волю эти оба? Нет. Остаётся ли доставать их? Да. У Дилюка в голове полный диссонанс. Ну нет, это уже слишком ненормально, странно, неизведанно, страшно за собственную сохранность и мобильность опосля — мало ли, не сможет выходить на работу несколько дней просто из-за того, что будет очень проблематично встать. Но вместе с тем интересно, до ужаса интересно, как это, каким образом, какие ощущения, да и он сам иногда вскользь мог подумать о.. таком развитии событий. Интерес перекрывает стыд в признании своих настолько странных и неестественных для Дилюка желаний. Что он хочет? Сесть в угол, закрыть лицо руками и уткнуться лбом в стену. Что он делает? Хмурит брови. Что он хочет на самом деле? Предложенного. Согласится ли он сейчас? Нет. Стыдно? Да. Согласится ли он, если Тарталья или Чайльд спросит ещё раз? ... — Ну так что? — старается вопросом Тарталья вырвать Дилюка из чертог сознания. Согласится? — Что? Согласится? — Ты согласен? Я учту любое твоё пожелание! Согласится? — Только если ты не будешь припоминать это больше никогда. Согласится. А Тарталья с условием согласится? — Конечно! Тарталья врёт. Дилюк это, к сожалению, знает. И делает вид, что верит. Тарталья тоже делает вид, что верит тому, что Дилюк верит тому, что Тарталья соврал о том, что... — Это окончательное решение? — немного заскучав от таких долгих разборок, тянет Чайльд нетерпеливо. Один только кивок Тартальи словно запускает в том зверя, что выражается в попытке накинуться на Дилюка. Но едва ли стоит сделать мимолётное движение, то останавливается Дилюком мгновенно. — Двое на одного — нечестно. Играем по моим правилам. Правила просты — не срывать ошейники с шеи — Чайльд присвистывает на целый арсенал подобного в тумбе — и не своевольничать, пока не дадут команду или не позволят совершить какое-либо действие. Тарталья мысленно ставит пари с Чайльдом о том, кто сорвётся быстрее и начнёт играть не по правилам. Дилюк об этом варианте развития событий думает в первую очередь. И не имеет ничего против. Правда, капельку повредничает. Игра по правилам идёт достаточно хорошо: Дилюк позволяет себя — не полностью — раздеть, тянет за прицепленных два поводка — о, власть, заключённая в замке на железном кольце ошейника, — когда чувствует лишние прикосновения, затыкает слишком болтливые рты руками и всячески имеет всё ещё контроль. Пока что имеет контроль. До первого слишком медлительного действия. С характерным скрипом тянется кожа поводка, непослушную рыжую собаку ведёт за собой, удерживает, но не спасает — отсутствие намордника или иного ремешка, но уже для загребущих лап ловят на ошибке. Тарталья слушается, Чайльд — тоже, они тянутся вперёд, как велено натяжением на шее, но блеск в безжизненных двух пар глаз не предвещает ничего хорошего. Им было достаточно почувствовать на своей шкуре, что такое быть под контролем, но понравилось пока не так сильно, как могло бы. Если бы только Дилюк сопротивлялся их желанию этот контроль перехватить, вышла бы просто потрясающая игра, но тот не хочет и не будет — не сегодня. У них будет ещё множество раз, чтоб попробовать снова. А пока сносит крышу и в самый первый раз хочется так, как обычно, Дилюк даёт маленькую слабину — намеренно — тем, что поводки перестаёт удерживать крепко, стоит только двум зверям, даже не людям, в глазах коих только похоть и желание, один лишь зверский инстинкт и Бог знает какие фантазии, приблизиться. Звон. С колец обоих срывается крепление, с грохотом о пол падает один из поводков, а второй будет использован против хозяина же. Или же тот сменится на послушную собаку? — Быстро у вас терпение слетело, — в голосе Дилюка слышится лёгкая усмешка, даже издёвка, что заводит в Чайльде некую злость. Желание отомстить за такие слова. — А не у Вас ли, господин Дилюк? Сами отпустили, — мурлычет на ухо Тарталья невинно, совсем невинно, словно бы со своей шеи не снимает натирающий ошейник и не собирается использовать его уже на Дилюке. — Послушный пёс всегда знает, что без команды колыхнуться... — Дилюк кусает себя за язык, а после тцыкает — Чайльд нетерпеливо лезет снять с него рубашку. — ...нельзя. Живой пример. — Много разговариваешь, — язвит на это Чайльд, будучи совсем недовольным тем, что ему не удалось — по крайней мере сейчас — стянуть рубашку. — Значит исправим! — Тарталья грубо, даже не предупреждая, но зная, что так можно, Дилюку пережимает горло, дыхательные пути, чем обеспечивает тишину и редкие хрипы вкупе со хмурым взглядом и рукой, сжимающей крепко предплечье ближе к локтю. Они ещё давно договорились, что спуск к запястью — передышка. Дилюк не опускается, жмурит глаза, но держит чуть ли не за локоть, о чём они тоже договаривались — чем выше хватка, тем сильнее хочется. Тарталья знает. Тарталья усмехается и сжимает крепче, пока Чайльд наблюдает и даже не знает куда себя деть. Он знает, как нравится Дилюку, он сам — часть личности Тартальи, заключённая в Глаз Порчи. У него те же воспоминания, ощущения, но другой характер, его Тарталья выпускал на волю изредка, только когда всё доходило до самых пиков игр, до самых глубоких кинков и до самых развращенных, открытых желаний. Поэтому Чайльд знает только, как правильно сделать приятно болью и как играть на нитях ощущений, чтоб доводить до иссупления. Будет ли Дилюк против только такого отношения сейчас? Никак нет. Он осознавал все риски. Но всё ещё хочется для вида повредничать. В глазах меркнет, и Дилюк уже смещает руку всё ниже, на что Тарталья реагирует мгновенно и перестает пытаться совершить убийство. — Всё в порядке? Тебе нужно время отдышаться? — Тарталья склоняется ниже, по-настоящему обеспокоенно, потому что это было разительно дольше и сильнее, чем во все разы, как они практиковали асфиксию. Дилюк мотает головой в отрицании — он правда в порядке, нужно просто не сбиваться с темпа и в ответственный момент не сойти с рельс, чтоб стыдливо не закрыть лицо рукою и зажаться. Это проявление смущения, между прочим, снижает уровень удовольствия, ведь так неясно — нравится или нет, продолжать или не стоит. А потому он даже сам цепляется за руку Чайльда, тянет на место позади себя, на что получает возмущенный вздох за очередное командование, а Тарталью за собою, пока пятится назад. Выходит сомнительный бутерброд — Чайльд сзади, Дилюк посередине, Тарталья спереди. Пока ещё не собранный бутерброд, лишь сидящий прямо. Пока. — Собери-ка волосы, — с хитрой улыбкой просит Тарталья. Дилюку даже не дают поднять руки, как это делает Чайльд, бережно собирая уже спутавшуюся копну. — Я мог сделать и сам. — Дилюк пытается грозно посмотреть через плечо, но попытку это сделать обрывает Тарталья, заставив взглянуть на себя. — Ни капли благодарности! Я всё ещё здесь, не забывайте. — Чайльд обиженно дует губы, что о нём вот так забывают и милуются вдвоём. — Вы собираетесь меня друг к другу ревновать? — Дилюк, конечно, почти шутит. Почти. — Ещё чего! Светлячок, взгляни на меня, — нежно просит Тарталья. — Вообще-то, он собирался на меня взглянуть. Не видел, как он голову повернул? — тут же возникает Чайльд. Не желая вообще ничего слушать, Дилюк просто закрывает глаза, не желая смотреть ни на кого, что будет отличным компромиссом для этих двоих. За своим спором, который Дилюк уже абсолютно не слушает и не хочет слушать, они того даже не замечают. Он отбирает своё право собрать волосы, чего не дали сделать до этого. Колтун путается, приносит боль, из-за чего Дилюк шипит. И это становится маленькой ошибкой, из-за чего его снова замечают, причём теперь с ещё более жадным желанием. Ох. Дыхание снова пережимает, но теперь не так сильно и надолго — на затылке щёлкает застёжка, на кадыке — тоже. Дилюк боится открыть глаза, увидеть эту дикую похоть в глазах, но и есть мелкий страх неизвестности происходящего далее. От этого растёт напряжение, слух становится острее, но всё остаётся непредсказуемым. — Расслабься, пуговка, — доносится от Чайльда прямо над ухом, что, вообще-то, ничерта не помогает и заставляет только ещё больше напрячься. Что дальше? Не слышно ни единого слова, фразы, а действия скоординированы так, словно бы они договорились заранее. Дилюк не ошибался. Они могут разговаривать в мыслях, являясь частью одного и того же человека. Полный провал. — Если ты боишься... — начинает Тарталья. — ...скажи об этом, — продолжает за ним Чайльд. — И мы остановимся... — ...либо сделаем то, что ты хочешь. Дилюку становится несколько спокойно. Страшно ему сильно не было, больше напрягал факт неожиданности, но чем больше он думает об этом, тем больше всё затягивается и тем больше наползает неуверенность. Беспричинно. — Делайте что хотите и не спрашивайте ничего. Спускной рычаг для всех троих. Для Дилюка — расслабиться и отдаться, для Тартальи и Чайльда — захватить контроль и сделать всё по задуманному плану. Что же. Хоть какой-то долгожданный момент исполнен. Дилюк чувствует натяжение, но тянут его назад — приходится опереться спиной о Чайльда. Тот что-то недовольно бубнит про рубашку, но попытки снять её не предпринимает, потому что и сам, вообще-то, почти полностью одет, исключая верхнюю одежду, покуда Дилюк в одной лишь рубашке и белье, наполовину прикрываемый одеялом. Тарталья выглядит аналогично с Чайльдом, но рвения раздеть у него нет — хочется немного нежности до начала. Поцелуй мягкий, тягучий, больше любовный, что очень не подходит сейчас под ситуацию, но так совсем спокойно, хоть и глаза всё ещё не хочется открывать. Внезапно Дилюк чувствует дыхание на шее, не успевает даже уклониться, как чувствует укус прямо над ошейником. Тот пробивает как током по телу, выпускает из лёгких воздух с негромким ахом. Невинный поцелуй становится, кажется, винным, потому что от нежности не осталось ничего — мокро, с ощущением чужого языка на нёбе, с пересчётом зубов и хлюпающей слюной, с укусами за губу, рваными вдохами и сдавленными, заглушенными совсем, стонами. Как по инерции, всё становится громким, быстрым, горячим, не уследить за тем, чьи руки касаются, чьи гладят, чьи сжимают, чей поцелуй проходится по шее и в чьих руках бутыль с подобием смазки издаёт характерный звук после открытия. Чайльд давит на плечи, заставляет спуститься вниз, Тарталья тянется медленно тоже, не даёт поцелуй разорвать и дать Дилюку осознать, что он намеревается сделать. Хотя, это выдаёт холодок, прошедший после откидывания одеяла в сторону — тело не только чувствительное ко всему, так ещё и несколько взмокшее, отчего лёгкий холодок ощущается ярко. Ноги предательски начинают дрожать мелко, выдают маленькое волнение, но Дилюк не отстраняется, не уходит, старается не задумываться и не стыдиться. Пока Тарталья не отстраняется сам и не спрашивает на ухо: — Сколько? — Три. — И только? — Если бы ты меня предупредил заранее, то было бы по-другому. — Тогда тебе придётся потерпеть. Уверен, что выдержишь? — Прекратим в любой момент. Мы это уже обговаривали, — нетерпеливо отрезает Дилюк, чем оставляет Тарталью в полном довольствии. — Хорошо, светлячок. Ответная реакция Чайльда ждать не заставляет — Дилюк снова кусает себя за язык, чтоб громко не вскрикнуть. Укус, который попал ровно в место, прикрытое ошейником до, горит, чешется, а эффекта добавляет то, что Чайльд резко опускает ремешок ошейника, провоцируя звонкий шлепок и сильный зуд на коже. Прикоснуться никак, потому что руки теперь скованы тем же Чайльдом, что теперь самодовольно усмехается под ухом, глядя на эти мучения, на эту дрожь, идущую по лопаткам и позвоночнику в желании снять натирающую кожу. — Что, господин Дилюк, неужели забыли свои слова? Собака должна беспрекословно слушаться хозяина. А ещё принимать все наказания так, как она заслуживает. По-собачьему и выть хочется, чувствуя невероятный контраст температур. По ногам проходит холодок — Тарталья успел снять бельё за эти секунды, по шее — горячее дыхание, пугающее своей свирепостью, будто бы вот-вот зверь прокусит шею жертве и изопьёт всю кровь. Чайльда смешит то, как Дилюк медленно, совсем нервно сглатывает, словно боясь шевельнуться. Он не боится. Он слишком предвкушает. И, кажется, до сих пор не догадывается о задуманном. — Светлячок, не хочешь развести ноги? Так будет намного проще, — Тарталья говорит совсем невозмутимо, а Дилюк готов лягнуть его ногой — что за безобразно откровенные слова! Правда, вот... Даже действовать не приходится, просьба — как формальность, потому что вместо него это проделывает с лёгкостью Чайльд, даже не боясь того, что сейчас получит в нос. Нет, теперь Дилюк точно не откроет глаза, потому что даже не хочет представлять как он выглядит сейчас со стороны. А Тарталье эта картинка открывается в прекрасном свете — дрожащие ноги, раскинутые так чудесно в обе стороны, подрагивающие ресницы, слегка нахмуренные брови, сильные руки, сжимающие простыню, капля предэкулята на животе и покусанные губы, кои Дилюк сейчас ещё больше терзает. Холодно и мокро, эссенция, что была выделена из слизи слайма, противно-склизкая, но на удивление всегда хороша и намного лучше, чем масло. Дилюк охает, когда Тарталья проталкивает сразу два пальца. Нет, конечно, он готовился, но это было два часа назад, из-за чего уже не так всё гладко. Чайльд снова делает маленькое одолжение тем, что обеспечивает спокойствие и комфорт, пока Дилюк шипит на каждое неверное движение Тартальи. Он спокойно гладит по волосам, осторожно, стараясь не причинить боль, распутывает, собирает те в хвост, чтоб не липли к шее и не мешались. Дилюк на это внимания особо не обращает, потому что всё его чувство приковано к двигающимся пальцам внутри. Они определённо должны попробовать с повязкой на глаза, потому что это абсолютно новый уровень ощущений. В голове складывается отличный план мести Тарталье после сегодняшнего вечера. Ох, он отомстит так, что Тарталья ни в жизнь больше не встанет с кровати. Растяжка как-то затягивается, начинает даже приносить дискомфорт от нового ощущение. Его не обманывает чувство? Он правда это чувствует? — Четыре? — довольно сильно удивляется Дилюк. Они всегда ограничивались тремя, это не было обязательно. Что, решил совсем понежничать сегодня? — Ах, прости, немного заигрался! За тобой слишком чудесно наблюдать. Тарталья врёт. Он не заигрался. Так нужно. Дилюк чувствует снова переглядки Тартальи и Чайльда, на что тело отзывается кратким вздрагиванием. Это точно не самый хороший знак. Хочется открыть глаза, понять, что вообще происходит и где, но и не хочется смутиться до зажатости. Потому пока, пока ещё он не готов, он будет совсем безвольной куклой, которую то и дело куда-то тащат, даже и не спрашивая. То и делает Чайльд, резко переворачивая Дилюка на живот. Этого явно следовало ожидать, но недовольного шипения на такую внезапность всё равно не избежать. Дилюк пластом лежать так не собирается, ощущая себя слишком окружённым, а потому садится на колени. Те дрожат, едва ли держат, не дают спокойно сидеть, а потому приходится раскрыть глаза — к сожалению — чтоб найти опору. Перед глазами — Тарталья. С распрострертыми объятиями, будто только и ждал, пока Дилюк в них упадёт. Чего ему терять — он опирается руками о плечи Тартальи, лбом упираясь куда-то под подбородок. Чайльд, не оценив такой очередной прилив нежности, тянет Дилюка за лодыжку назад, ставя в очень странное положение. Достаточно знакомый шум возни, достаточно знакомый шум бутылька и достаточно знакомое холодное и мокрое ощущение. Ни единого предупреждения, даже намёка, ни единого медленного движения — Чайльд, совсем потеряв терпение, вгоняет по самое основание. Растяжка хоть и была достаточной, но это было слишком неожиданно. Дилюк обрывает резкий вскрик, ногтями до боли впивается в плечи Тартальи, стараясь привыкнуть и успокоиться. Кажется, у тех мысленные дебаты, потому что Чайльд остановился, словно бы даже не дышит. Дебаты кончились. Теперь не дышит Дилюк. Резко, грубо, глубоко — колени разъезжаются, Дилюк неконтролируемо сползает вниз, переставая цепляться за Тарталью. Попытка подняться обратно абсолютно тщетная, но чтоб не елозить лицом по заляпанной смазкой простыне, Тарталья услужливо подставляет свои колени как то, на что можно опереться. Дилюк даже не обращает внимания, не чувствует, его волнует только то, чтоб Чайльд немного притормозил. Но у него другие планы. Долгое время находиться в возбуждении и без разрядки слишком сложно, особенно во всё ещё сковывающей одежде, но Тарталья держится. С каждой секундой всё тяжелее, потому что Дилюк прямо сейчас у его ног, несколько беспорядочно стонущий, потому что Чайльд совсем зверь. — Светлячок, не хочешь немного и мне помочь? — Тарталья правда спрашивает, интересуется, если получит отказ, то не будет уговаривать и просто потерпит ещё немного, потому что исполнится немного иной план. Дилюк поднимает голову, едва стоит Чайльду совсем немного замедлиться. Он немного пропустил суть вопроса, а потому и смотрит с непониманием. Тарталья ничего не говорит, только осторожно опускает его голову к собственным брюкам. Оу. Дилюк выравнивает дыхание и, понимая, что деваться уже некуда, сегодняшние события всё равно бы привели к подобному, принимается с трудом к попытке стянуть с Тартальи весь низ. И именно в этот момент Чайльд решает, что сейчас отличное время нарастить темп. — Подожди! — Дилюк уже не выдерживает и по-настоящему рычит. Чайльд явно мешает намеренно, а потому и к просьбе не прислушивается. Тарталья ничего не говорит, даже мысленно, только ждёт, пока Дилюк наконец уже приступит. Нетерпеливо давит ему на затылок, стоит почувствовать долгожданную свободу от давящей на плоть ткани. Дилюк настраивает себя, чтоб случайно не сомкнуть зубы, если Чайльду придёт в голову какая-нибудь ещё одна гениальная идея о том, как бы сделать ещё более невыносимым в таких условиях минет. Так и ожидаемо — едва стоит Дилюку хоть немного опустить голову, раздаётся настолько звонкий шлепок, что даже перекрывает звук вскрика. Когда Чайльд успел отцепить поводок и использовать его как чёртов ремень? Всё становится ещё более невыносимым как для Тартальи, так и для Дилюка. Дыхание дразнит, обжигает холодком чувствительную головку, а жар, тепло ощутить не даёт. Дилюк же не может и на секунду расслабиться или хотя бы вдохнуть, потому что нон-стоп продолжаются шлепки, усиливаясь с каждым разом. Терпение лопается. — Прости меня, светлячок. Расслабь горло. Дилюк делает в точности наоборот, потому что нет, Тарталья не получит всё и сразу — нужно хотя бы немного времени привыкнуть. Больно, приходится закашляться, но явно не отдохнуть — давление на затылок продолжается с упорной силой. Дилюк уже не знает на какие чувства обращать внимание, а на какие — нет, всё мешается в один огромный ком удовольствия и желания наконец закончить, но всё слишком мучительно медленно. Чем быстрее он начнёт, тем быстрее закончит. — Люк, пожалуйста, я постараюсь нежнее, просто расслабь горло. — Тарталья гладит по щеке, стирает с неё мокрый след — неужели слёзы шли? Дилюк не заметил — и убирает выбившиеся волосы за ухо. Приходится послушаться, но кажется, что от прошлой попытки Тартальи просто насадить Дилюка ртом на член, нежности ничерта не прибавилось. Хочется покашлять, вдохнуть не отрывисто, но Тарталья давит, давит на затылок до упора и заставляет глотать до самого основания. Не совсем больно, больше хочется вдохнуть, но пока нет движения ни сзади — что, к слову, странно, — ни тут, Дилюк спокоен. На пару секунд. Почему-то снова липкое и мокрое ощущение, ещё более холодное, чем раньше. Что ещё? Ах, вот что. Чайльд добавляет пальцы к члену, продолжая, как оказалось, растягивать, а не пытаться вытрахать душу. Больно, тянет, слишком много, слишком до безобразия много, Дилюку по горло — ирония — хватает. Тарталье ужасно нравится эта реакция, потому что Дилюк громко стонет, пуская вибрации. Но этого мало. Он тянет за волосы в руках, заставляет поднять голову, а опосля резко опускает. Дилюк едва ли не задыхается, не зная куда себя девать. Ещё не так страшно, воздух есть, дыхание прерывистое, но пелена тьмой не застилает глаза. Он по инерции, совсем даже того не осознавая, стучит по коленке Тартальи, пытаясь вразумить его. Но пока не сожмет бедро — это не будет знаком остановиться. Кажется, они договорились на все случаи жизни. Дилюк уже не понимает, сколько пальцев там добавил Чайльд, но чувство того, что это очень много не отпускает. Кажется, будто идут целые часы перед тем, как Тарталья его отпускает и даёт отдышаться. Как и останавливается Чайльд, вынимая и член, и пальцы, оставляя Дилюка на пару секунд отдохнуть. — Ты можешь продолжать? — Тарталья осторожно проводит по волосам Дилюка. Реакции нет, на что в груди возникает беспокойство — уже перестарались? Но нет. — Только если оставите меня в живых после этого, — сипит Дилюк. Голос явно сел после таких вскриков и громких, абсолютно ни разу не сдержанных, стонов. Ему было слишком хорошо — хоть он этого вслух и не признает, — чтоб как-то себя ограничивать. — Не обещаю, — усмехается Чайльд, явно шутя. Вроде. — Ты понял, зачем это было? — Тарталья продолжает просто спрашивать, не принимаясь действовать. Нужно дать время. — Что именно? Твоя попытка задушить меня членом или его попытка вытрахать из меня жизнь? Тарталья даже неожиданно для себя вздрагивает и заливается краской. Слышать настолько откровенные слова от Дилюка очень необычно, а ему, который иногда ведёт себя как абсолютно тупой девственник, подавно неловко слышать такое. — Э-эм, ну, ха-ха, что-то вроде... То есть! Нет, я не пытался и он не пытался! Дилюку становится на секунду смешно, даже словно бы возвращаются силы. — Не объясняй, я понял. Таскать винные бочки будешь за меня, завтра закончится производство партии. Я не встану, — Дилюк даже не предполагает и не просит. Он утверждает. Тарталья, расценив это как знак согласия, лишь кивает, подмигивает Чайльду, что предвещает не самое хорошее. Теперь Чайльд укладывается так, что почти лежит, лопатками упираясь в изголовье кровати, и зовёт Дилюка, хлопая по коленке, на что получает только закат глаз и тцыканье. — Я тебе не собака. Поводок ты потерял. — На тебе всё ещё ошейник, пуговка, — Чайльд снова пускает смешок, глядя на то, как Дилюк всё равно привстаёт и идёт к нему. Уже изрядно привыкнув к личности Чайльда, он понимает, что тот от него хочет, но всё равно из вредности будто бы и не понимает к чему был указ. Тарталье забавно, он пока просто наблюдает. Просто наблюдает. — И что это был за жест? — несколько издевательски, но серьёзно спрашивает Дилюк. — Позвал к себе! Очевидно зачем, нет? Это в крови у всех видов Тарталий быть максимально недалёкими от сарказма? — Нет, скажи. Чайльд правда удивляется, даже ощущает некую растерянность. Но стоит ему услышать едва заметную усмешку, в голове всё встаёт на свои места. Это заметно по изменившемуся лицу, которое снова приобрело свою маленькую дерзость в глазах и ухмылку на губах. За такие шутки... — Черт бы тебя побрал! — Дилюк выругивается вместо стона, когда Чайльд слишком неожиданно проталкивает два пальца и сгибает их внутри. Всё тело словно током прошибает. — Гад. — Как это очаровательно, — вмешивается Тарталья. — Но мы можем немного поторопиться? — Как только твой двойник начнёт понимать... Дилюк прерывается, кусая себя за губу до боли, стараясь не закричать. Выходит только мычание. Чайльд, воспользовавшись коротким замешательством, несколько помог Дилюку, надавив на бедра и насадив на себя. Тот упирается руками в изголовье и смотрит с ненавистью, с желанием прихлопнуть за подобное действие. — А когда лежал на животе, то не так много дерзил! — Чайльд шуточно обижается, глядя с издёвкой в красные, горящие от желания дать по лицу, глаза. Дилюк уже хотел было что ответить, но его перебило снова то ощущение переполнения. Только вот, оно сильнее раза в два. С закрытыми глазами намного лучше, потому что ты чувствуешь всё, что происходит, а так он даже не заметил Тарталью, что, вообще-то, прямо сейчас вошёл с трудом на одну лишь головку. Дилюк молчит, хватает воздух и пытается не вырвать изголовье с корнем. И больно, и странно, и хорошо, и совсем неясно, что чувствовать. Он знал, что так будет. Он знал, что всё до этого дойдёт. Он знал, но не был к этому готов. Каждое мелкое движение в тишине сопровождается шипением, болезненным мычанием не только от Дилюка, но и от Чайльда, и от Тартальи. Не только ему, вообще-то, тесно, но и этим двум! Хотя, если сравнивать то, что чувствует Дилюк и что чувствуют эти двое, то ему повезло гораздо меньше. — Мне остановиться? — Тарталья спрашивает над ухом, хотя даже почти и не движется, стараясь ни себе, ни Дилюку — на Чайльда немного всё равно — не причинить вред. — Лучше сделай это за раз и не тяни, — едва ли не воет Дилюк, настолько он не может долго терпеть. Чайльд хочет возмутиться на такое забытое отношение к нему, потому что ему тоже, вообще-то, тесно! Но молчит, кусая язык, потому что это, вообще-то, не в нём два члена и можно потерпеть. Тарталья выливает последние капли смазки, чтоб не было так больно, и разом, одним толчком, входит до конца. Дилюк мёртвой хваткой цепляется в дерево изголовья, даже не дыша. Это много, определённо очень много. — Ты в порядке? — Тарталья обеспокоенно смотрит на трясущиеся плечи. — Просто двигайтесь уже, — молит Дилюк, не в силах терпеть эту медлительность. Если начали грубо, то и продолжить нужно аналогично. Двигаться сразу быстро не выходит, темп получается одинаковым, что не слишком-то приятно, но стоит расположиться несколько удобнее, как ритм и темп выравниваются, у Тартальи и Чайльда становятся абсолютно разными, не оставляя Дилюку и шанса нормально вдохнуть. Он снова закрывает глаза и чувствует каждое движение, каждый толчок, каждое прикосновение к себе, каждый рвущийся волос из копны, за которую тянет Тарталья, каждый разряд по нервам, когда Чайльд касается чувствительных мест на теле, он чувствует всё и растворяется в этом. Жарко, чувственно, приятно, липко, чувствительно, мокро, быстро, сильно, глубоко, на самом пике... ...темно. Дилюк открывает глаза и чувствует, что он всё ещё не пуст, но теперь уже что-то не входит, а выходит. Липкое, противное, хлюпает прямо внутри... Бр-р, от этого чувства передёргивает. — Ты очнулся! Я так переживал, думал, что тебе стало плохо, поэтому ты упал в обморок... Всё в порядке? — Тарталья обеспокоенно хлопочет с полотенцами, аптечкой и каким-то зельем в руках. — В порядке, — голос хриплый, до ужаса. Точно не восстановится ещё несколько дней. — Наверное, отключился от переизбытка чувств. Тарталья едва ли не падает сам в обморок. Он испереживался, оббежал всю винокурню в поисках лекарства, а он просто отключился из-за оргазма?! Полуночный герой, гроза Ордена Бездны и Фатуи, защитник Мондштадта, отключился от оргазма! Расскажи — не поверят. — Если ты не отнесешь меня сейчас в ванную, то я точно тут отключусь снова. Отвратительное чувство. — Дилюк морщит нос, когда снова чувствует хлюпанье внутри себя. — Ах, ой! Прости! — И не расскажешь, куда делся, — короткая заминка, — второй? — А, ха-ха, он исчез, стоило мне достать Глаз Порчи, чтоб понять, что с ним делать. Может, вернулся как-то внутрь... Надо будет расспросить Дотторе об этом. — Очаровательно. Расскажи потом. Тарталья, понимая намёк, что сейчас Дилюку меньше всего хочется слушать про его коллег, замолкает свой болтливый рот, вогружает его на руки и относит отмывать от всей грязи за сегодняшний вечер. — Я тебе отомщу. — Конечно, светлячок.