Соучастие

Часть I Падающий «Без кожи здесь, В центре шторма, Под напором слез Рушатся стены». (Отрывок из песни Tool "H", которую Мейнард написал как колыбельную для своего сына. Это песня о наркомании, возрождении и жертве). Пролог К очнувшейся ото сна матери постепенно возвращалось осознание действительности. Тусклый свет уличного фонаря проникал через щель между занавесками. Ночь стала холодной и безжалостной. От окна веяло холодом, который жалил лицо и руки женщины, не прикрытые одеялом. Она вздрогнула. Пальцы ног тоже окоченели, хотя и были под одеялом. И женщина отчаянно желала опять погрузиться в сон, но знала, что у нее это не получится, пока она не согреется. Не включая свет, она потянулась за еще одним одеялом, которое должно было лежать на стуле около кровати. Но ее рука нащупала только холодную деревянную спинку стула. Она оставила одеяло вчера в гостиной, когда они задремали во время просмотра фильма, и женщина забыла забрать его в спальную, когда все, наконец, отправились спать. Мягкий ковер в комнате защищал ноги от ледяного пола. Женщина обхватила себя руками и пыталась не стучать зубами от холода, идя по коридору. Она на секунду замерла около термостата – к черту счета за электроэнергию! – и повернула ручку до отметки 72 градуса (прим. пер.: примерно 22 градуса по Цельсию). Когда она поворачивалась, то почувствовала на своей шее слабое дыхание. Она застыла. «Больше никакой лжи». Это был шепот. Женщина попыталась повернуться на звук, но жгучая боль пронзила ее бедра, и в глазах потемнело. Она не почувствовала, как чьи-то руки нежно обхватили ее за талию и медленно опустили на пол. Когда сознание вернулось к ней, голова раскалывалась, а где-то внутри возникло чувство паники. Женщина отчаянно пыталась понять, что же произошло. Ее ноги оказались ватными, когда она попыталась встать. Голова закружилась, и появилось ощущение, что она погружается на глубину. И женщина изо всех сил пыталась сосредоточиться и «остаться на плаву». Опираясь на стену, она с силой зажмурила глаза и затем резко распахнула их. Появился дневной свет, рассеянные по полу тусклые золотистые лучи. Стало немного теплее. Она сделала шаг вперед, затем второй, третий, пока боль не пронзила ступни. Женщина покачнулась и вскрикнула. Боль снова затуманила сознание, и женщина в испуге посмотрела себе под ноги. На полу, словно конфетти, лежали осколки стекла. Миллионы крошечных зеркал, отражающих солнечный свет, слепящий и ирреальный. Женщина провела рукой по грубой оштукатуренной стене и обнаружила, что все семейные фотографии разбиты. Она отдернула руку, чтобы не порезаться и огляделась вокруг. В зале царил хаос. Все фотографии были опрокинуты и осколки фоторамок, разбросанные по полу, отражали странствующие солнечные лучи. Ее чувства вернулись к ней одно за другим. Ее слух моментально обострился. Она забыла о боли и окружающем беспорядке, все, на что было обращено внимание женщины, - это внезапно возникшие за дверью коридора глухие всхлипывания ребенка, полные душевной муки. Женщина вошла в детскую, оставляя на кремовом ковре алые кровавые следы пораненных ног. Она заглянула в кроватку и увидела ребенка, голодного и покрасневшего от крика. У малышки уже не было сил кричать, и сейчас она издавала лишь жалобное хныканье, продолжая выражать тем самым свой голодный протест и горе. - Тихо, дорогая. Постепенно ее слова превратились в неразборчивые успокаивающие звуки, напоминающие тихую молитву. Взяв на руки малышку, женщина инстинктивно начала покачивать ее, забыв про порезанные ноги. Ребенок почувствовал себя защищенным в ее руках и перестал плакать, безмолвно благодаря мать за то, что он уже не один в этом пугающем холоде. Израненная женщина крепко прижала ребенка к груди и замерла, почувствовав внезапно накативший ужас. - Тристан! Она споткнулась о ковер в прихожей, казавшийся теперь зловещим из-за пятен крови на нем, но не почувствовала боли. - Тристан, милый, ты проснулся? Никакого спокойствия или сдержанности, только паника и страх слышались в ее пугающем крике, когда женщина кинулась, спотыкаясь, в соседнюю комнату. Дверь открылась со скрипом. Еще больше стекла. Повсюду. Все фотографии, которые стояли на комоде – фотографии ее отца и их семьи, невредимой, составляющей главный смысл ее жизни – были перевернуты и сброшены на пол. И разбиты. Осколки, разбросанные вокруг кровати, преграждали путь. Некоторые рамки были пусты. - Тристан, где ты? Но мальчик не ответил. А малышка на руках женщины начала плакать, так как все еще была голодна и напугана. Пронзительный крик женщины перерос в вопль, в то время как кровь из ран на ступнях медленно продолжала впитываться в толстый ковер. А осколки стекла по-прежнему сверкали под лучами утреннего солнца. *** Когда это случилось в первый раз (наконец-то, после стольких лет), было темно, тихо и холодно. Воздух на улице был ледяным и хрупким. Лежа на кровати, Скалли слушала звуки города: гул проезжающих машин и незнакомые голоса. Она повернулась, не открывая глаз, и постаралась прогнать из памяти образы, запахи и предметы. «Я не могу заснуть». Было ожидаемо, что их завалят вопросами, что средства массовой информации будут на месте преступления, чтобы разнюхать как можно больше о жертве этого сенсационного дела. Скалли пробралась сквозь толпу журналистов, прошла мимо ответственного агента, который выкрикнул ее имя, мимо суетящихся парамедиков, выгружавших медицинскую аппаратуру, и, наконец, миновала полицейских, сдерживающих толпу. «Сегодня вечером я не засну». Его руки были в крови. Не только руки, но и куртка. И два размытых маленьких багровых отпечатка: один – на шее, другой – на подбородке. Она подошла к нему, согнувшемуся на полу склада. Упала на колени, больно стукнувшись ими о бетонный пол, и все, что она собиралась сказать, вылетело из головы, как только Скалли почувствовала запах крови и увидела пустоту в его взгляде. Если б Малдер произнес хотя бы слово, возможно, ее бы это успокоило. Если бы он хотя бы шелохнулся, она бы вздохнула с облегчением. Но вместо этого он был холоден и безучастен, как безжизненное тело, которое держал в руках. И когда она потянулась, чтобы закрыть невидящие глаза жертвы, то сжала руку Малдера, все еще держащуюся за маленькую футболку, пропитанную кровью. Он был как камень: спокойный, холодный и безразличный к прикосновениям. Обняв Малдера, она помогла ему встать с грязного пола и отвела подальше от крошечной жизни, которую он был не в состоянии спасти. Она не обращала внимания ни на сирены, ни на задаваемые ей вопросы, ни на упреки. Она уехала, проигнорировав даже собственный здравый смысл. «Я пыталась спасти его». Поездка в мотель была похожа на самый ужасный кошмар. - Я пошел спать, – произнес Малдер, не глядя на нее. Он отвернулся от ее требовательного взгляда. - Мал… - но слова будто застряли в ее горле. Был слышен только звук открывающейся двери, затем – небольшая пауза, пока он стоял в дверном проеме, не решаясь зайти в номер. Она попыталась протянуть руку, чтобы преодолеть несколько дюймов, разделяющих их, и коснуться его плеча. Она попыталась… Но не смогла. И он медленно закрыл за собой дверь, даже не обернувшись. «Черт побери, Малдер…» Ее мысли были жалкими и холодными, как ночь. Вышел ли он из этого отрешенного состояния? Или все еще безразлично стоит в окровавленной одежде, парализованный осознанием полного краха? Да и сдвинулся ли он хотя бы на шаг после того, как зашел в комнату? Она могла чувствовать его как безутешную, большую часть себя, которая не могла и не хотела обрести покой. «Черт побери нас обоих!» Открыла глаза. По комнате блуждали тени. Пол был невообразимо холодным. Она предусмотрительно натянула на босые ноги кеды и накинула теплый пиджак, который должен был защитить ее от ночного ветра. Скалли выскользнула за дверь, заметив разноцветное пятно городских огней справа от себя. Комната Малдера была этажом выше и двумя дверями дальше по коридору. Чугунная лестница, ведущая наверх, громко лязгнула под ногами. Пока Скалли поднималась на третий этаж, ветер яростно трепал ее волосы. Их первая ночь (наконец то, после стольких лет). Скалли обнаружила его безмолвно стоящего у зеркала в ванной комнате в клубах пара. Сначала она пару раз постучала в номер и, не дождавшись ответа, вошла. Увидев дверь ванной приоткрытой, направилась туда. - Ох, Малдер… Подняв руку с влажным полотенцем, она пыталась стереть с его лица коричневые пятна крови, напоминающие дьявольские отпечатки. Никакой реакции. Она вытерла его щетинистую щеку и отвела глаза, не желая встречаться с его окаменевшим взглядом. Ее пальцы стянули с его плеч куртку с надписью «ФБР». Затем занялись завязками на бронежилете. Сняв его и отбросив подальше, Скалли принялась вытягивать рубашку из-за пояса его брюк. Подавляя страдания и ужас, она слегка прикоснулась пальцами к пятнам засохшей и свернувшейся крови, смачивая их и размазывая по коже. «Я горюю о тебе, Малдер, горюю. Но кто будет горевать обо мне?» Раздавшийся звук был похож на вой раненого животного, судорожные рыдания без слез. Первым порывом было – успокоить, дать ему убежище в теплых объятьях, отдать все свои силы, какие только есть. Ее руки мягко обвили его талию, скользнув по гладкой коже поясницы под рубашку. Он медленно опустил голову на плечо Скалли и уткнулся ей в шею. Теперь его мучительное рыдание звучало приглушенно. Когда это случилось в первый раз (наконец), все началось с его внезапных обжигающих поцелуев, неловких, но горячих. С шепота в ее шею, медленного, прерывного и затем – требовательного. Она никак не отреагировала. Она чувствовала себя так, как будто ветер, ревущий за окном, заморозил ее. И когда она уже собиралась запротестовать, то поняла, что слова, которые она должна сказать, никогда не прозвучат. «О нет, Господи, нет. Только не так». Его холодные дрожащие пальцы нашли нижний край кофты и стремительно проникли под одежду, лаская прохладную возбужденную кожу. «Не сейчас. Только не так». Теплый пиджак соскользнул на плиточный пол ванной. Его руки быстро согрели ее тело. Его губы настойчиво прокладывали себе путь, целуя ее ухо, подбородок, впадинку под ним, затуманивая воспоминания о черных стенах склада. Запах крови становился все менее резким. В этой любви не было ни изящества, ни утонченности. Был только мучительный голод. Были смерть и тень маленького мальчика, который стал частью сухих статистически данных… Третья жертва, пятый пропавший без вести, холодный и безмолвный… безжизненный. Были разочарование, гнев и негодование по поводу дела, которое, казалось, никогда не будет раскрыто, у которого не было ни начала, ни конца; негодование по поводу расследования, которое никуда в итоге не приведет. Были аргументы, разгневанные взгляды и жестокие слова, которые никогда не будут произнесены. Те вещи, о которых они не смели говорить, так и повиснут в воздухе. Было проще излить яд, разъедающий душу, в холодном взгляде, не допустив, чтобы слова обрели форму и стали реальностью. Потому что тогда у них бы ничего не осталось. «У нас бы ничего не осталось». Его руки жадно блуждали по ее бедрам и талии, пытаясь ухватиться за то, что было между этими двумя людьми непостижимо и упущено, пытаясь сделать их единым целым в этом исследовании друг друга. «Мы не можем этого сделать. Я знаю, мы не можем». Не было никакого объяснения или просьбы, никакого предварительного исследования. Только одинокое, холодное и рваное дыхание сначала. И вторжение потом. Все, что было нерешенного и неосязаемого между ними и вокруг них, было отброшено, когда его зубы начали покусывать ее нижнюю губу, когда раздался ее стон отчаяния и возбуждения, когда его грубые пальцы оказались в ее волосах, когда ее руки обхватили его спину. Его поцелуй был горьким, со вкусом крови. Край тумбочки упирался ей в спину, причиняя боль. Он взял ее за бедра и резко приподнял, посадив на холодную и влажную поверхность около умывальника. Скалли поморщилась, почувствовав боль от недавно полученных синяков на спине и плечах. «Мы не можем сделать этого, Малдер, но мы сделаем. Я не могу это остановить». На мгновение он отступил на шаг, скинул рубашку и вернулся обратно. Эта искра всегда была между ними, лелеемая многими чувствами – любовью, доверием, уважением. Тем, что поддерживало этот огонь. Но не могло ли то, что разжигало это пламя, сгореть в нем? Несказанные слова, обида, вина – этот внутренний огонь – угрожали вырваться на поверхность из-за отчаянного поступка, который они совершали. Который она так часто рисовала в своем воображении и которого боялась. В комнате было холодно, так как он не удосужился включить обогреватель. Холодный воздух атаковал ее кожу. Ее соски затвердели, тело покрылось мурашками. Она дрожала. Большие теплые и требовательные руки накрыли ее грудь. Она откинула голову назад, прислонившись к запотевшему зеркалу. Открыла глаза и посмотрела на тёмный потолок, чувствуя слабое неровное дыхание, спускающееся в ложбинку между грудями. Ее бедра инстинктивно приподнялись, он стянул с нее штаны от пижамы и откинул в сторону. Обнаженной кожей она почувствовала холодный мрамор. «Нет, только не так. Это не поможет». Тристан Оливер был мертв, и еще один мальчик скоро последует за ним. И здесь они ощущали себя не в своей тарелке - так было с самого начала. Сотни миль от дома. Вышедшая из-под контроля зима бушует и одерживает победу на улицах этого города. Скалли задавалась вопросом, как долго это будет продолжаться? Эта борьба, которую они ведут, в которой враги были неопределенными тенями. В которой все, за что боролись, было за пределами досягаемости. Битва, в которой все, что когда-то имело смысл, стало чужим, ускользающим и неподатливым. Тристан Оливер был мертв так же, как и Тимоти Крэйн, и Рэндел Ли. Он был мертв, и еще один мальчик скоро последует за ними. Раз за разом список пропавших без вести будет сокращаться, а список жертв пополняться. Все больше крови будет на стенах старых складов и в брошенных автомобилях. А они снова будут сломлены, потерпев очередную неудачу. Где-то маленькое тело Тристана Оливера было окружено толпой из полицейских, фотографов и людей из команды по сбору улик, которые собирали последние осколки хрупких знаний о холодной смерти. Место преступления было отгорожено желтой лентой. Репортеры, как голодные собаки, ждали комментариев. Следы Малдера, вероятно, еще виднелись на пыльном полу склада, в то время как за несколько миль, отделяющих их от безжалостных вспышек и вопросов, пальцы Скалли возились с последним барьером, стоящим между ними. Она расстегнула ремень и легко спустила его брюки. «Это не спасет нас». Он вошел в нее резко и беспощадно. И она замерла. Ее крик, сорвавшийся с опухших пересохших губ, был выражением и боли и блаженства. Жертвоприношение. Вторжение. «Это не спасет нас». Ее дыхание участилось из-за нехватки воздуха и стало прерывистым из-за криков, которые она не могла сдержать. Она могла чувствовать его дыхание на своей щеке и волосах. Она не слышала его слабых криков из-за рева, гудящего в голове, паники и отчаяния в животе. Ей казалось, что она сгорала, что огонь поглотит ее, оставив только пепел. Ее ногти оставляли глубокие царапины на его спине, подгоняя его с задыхающейся требовательностью. Она требовала ярости. Он двигался, она двигалась… Огонь плясал. Еще быстрее… «Это не может нас спасти. О Боже…» Еще несколько ударов. Горячее дыхание на губах. А потом все сконцентрировалось на одном сердцебиении – единственном, ноющем, пульсирующем моменте – мир разлетелся вдребезги в мерцании света и тепла, темнота кристаллизовалась, а волны чистого блаженства накрыли ее, увлекая на глубину. И в этот самый миг она почувствовала себя в полной безопасности, в то время как он, поглощенный теми же волнами, присоединился к ней в этой теплой глубине. Тишина. Ощущение удовлетворения. И отчаяние. Тогда она почувствовала его прерывистое дыхание и дождь из поцелуев – хаотичные капельки извинения – на ее шее, ухе, переносице, подбородке, щеках, бровях. И, наконец, он обрел покой, прислонившись губами к ее лбу. - Скалли. Только ее имя. Ничего более. И она была не уверена, есть ли смысл говорить что-то еще. Она снова почувствовала под собой холодную поверхность тумбочки. Воздух опять стал леденящим, как и прежде. Тело Малдера, навалившееся на нее, было теплым, влажным и незнакомым. Ее руки все еще поглаживали его спину. Она боялась, что он ускользнет, если она отпустит хотя бы на мгновение. - Скалли. Только имя, произнесенное напротив ее лба. А у нее не было ничего, что можно сказать в ответ. Она продолжала держаться за него, закрыв глаза, вдыхая отвратительное сочетание запахов пота, смерти и жизни, наполнявших воздух. Кровь еще виднелась уродливым пятном на его быстро остывающей коже. «Это не спасет».