В четверг пополудни

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно. Красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы. И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут, но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут — тут конец перспективы. И. Бродский «Конец прекрасной эпохи»

Их потрясывало, лопасти вертолёта глушили разговоры, поэтому Рокэ — он привыкал и в мыслях звать себя по новому имени — хмуро молчал, поглядывал на группу и крутил перстень на среднем пальце. — Пять минут! — перекрикивая шум, сообщил пилот из кабины. — Только не посадка прямо в болото, — простонал Димка, поправляя броню. — Здесь не сесть, будете прыгать! — тут же обрадовал голос пилота. — Я сильно терплю и больше никогда не ною, — закатив глаза, пообещал Димка. — Ну, ни пуха ни пера, — бодрясь, бросил Густав и первым пошёл к открытому люку. — К чёрту! — донеслось от всех, кто его услышал. Рокэ нервно сглотнул.

ххх

— В ваших интересах не обыгрывать меня и не покидать спальню слишком быстро, — почти что промурлыкала Катари и сделала ход конём. — Не переживайте, дорогая, вы делаете успехи, моей репутации ничего не грозит, — сладко улыбнулся Рокэ и передвинул пешку, отдав её на съедение. — Ах, если бы мои успехи не ограничивались шахматами! — Мгновенно среагировав на его ход, белая ладья перешагнула пешку, и та оказалась в тонких изящных пальцах королевы, которая, покрутив фигурку, отложила её к остальным трофеям. — Вы недооцениваете себя, — с долей кокетства парировал Рокэ, раздумывая над следующим ходом. Катари и правда училась быстро — ещё десяток подобных встреч, и она сведёт партию к ничьей. — Я видел ваши успехи в дипломатии на приёме в честь гайифского посла, а также ваши успехи в том, чтобы скрыть это от чужих глаз… — Ро-о-окэ, — протянула она, не прекращая покачивать левой ногой со спущенным чулком. Подперев подбородок ладонью, она вольготно расположилась поверх покрывала в нижней сорочке и, лёжа на животе, болтала то одной ногой, то другой. — Вы ведь прекрасно знаете о чём я. — Укоризненная нотка была почти такой же искренней, как и его похвала. — Это так унизительно притворяться вашей любовницей, чтобы успокоить святого сыча! Рокэ поднял бровь. — Не обижайтесь, милый, но прошлых любовников я выбирала сама, и они действительно были моими любовниками, — томно вздохнув, она накрутила светлый локон на палец и снова опустила взгляд на доску. — Не обижаюсь, — одним уголком губ улыбнулся Рокэ. Полулежа на противоположном углу поистине королевской кровати, он крутил кольцо на пальце и наблюдал за сосредоточенным лицом Катари. — Порой я тоже нахожу досадным то, что все вокруг, включая моего оруженосца, верят в нашу тайную страсть или любовь до гробовой доски. — Машинально он отметил, как она оживилась при словах об оруженосце. — Но, разумеется, я понимаю, что на вас последствия этой маленькой игры сказываются сильнее. — Ферзём он съел её ладью, и она вновь вздохнула. Рокэ лукавил: слухи о романе с королевой, облетевшие всю Олларию, лишь поубавили пыл придворных дам и кавалеров, мечтающих заполучить Первого маршала в свою постель, но не препятствовали поиску партии на ночь, если Первый маршал сам этого желал. Кроме того, шахматные партии с королевой и беседы с ней оказались гораздо более увлекательным делом, чем если бы на широкой кровати с пологом они предавались страсти. В Катарине-Леони Оллар он нашёл одну из умнейших людей королевства, скрывающую свой ум за невинно хлопающими ресницами и страдальчески опущенными уголками губ. Когда Рокэ понял это, впервые сыграв с Катари и за нежным вздохом проигравшей разглядев хищный блеск глаз, он подумал, что она — в отличие от Окделла, как выяснилось позднее — смогла бы стать превосходным тайным агентом. И это был не комплимент. — Как вам кажется, — задумчиво протянула Катари, — если бы не игра, мы бы могли стать любовниками по-настоящему? Рокэ, не торопясь с ответом, покрутил между пальцами белую ладью. — Едва ли, — он небрежно пожал плечами. — Отчего же, если не секрет? — Её милая улыбка могла обольстить кого угодно, только не его. — Я мог бы соврать, что меня интересует только гайифская любовь, но вы же мне не поверите… — Не поверю, — Катари, улыбнувшись, накрутила очередной локон на палец. — …поэтому просто признаюсь, что вы, при всём уважении, не в моём вкусе, — Рокэ небрежно дёрнул плечом и передвинул ладью. — Не переживайте, герцог, в моём вкусе только мой муж и молоденькие мальчики, а вам, увы, уже давно не двадцать… — притворно вздохнув, она ферзём съела его коня, оставшегося без защиты. — Я задет до глубины души, — со всей серьёзностью произнёс Рокэ. — Я-то думал, вы видите меня насквозь и знаете, что в сердце мне вечно семнадцать. — Ах, милый Рокэ, — Катари склонила голову набок и нотка грусти проникла в её голос и улыбку, — никто не может и не сможет увидеть вас насквозь. Рокэ кивнул. Катарина, волчица, стянувшая с алтаря шкуру агнца, с деланным легкомыслием напоминала ему правду о себе: он всего лишь актёр, увлёкшийся ролью, но ещё не успевший позабыть, что вокруг декорации. Главное — не дойти до точки, когда потребуют полной гибели всерьёз. Набросив на лицо улыбку, он передвинул ладью, поставив под удар второго коня. — Кстати о молодых мальчиках, — почти промурлыкал Рокэ, и Катари подняла брови, лоб слегка наморщился. — Я наслышан, у вас появился новый… протеже. Одна из флейлин Её Величества дарила герцогу Алве не только незабываемые ночи — особенно незабываемыми они были, когда Изольда вспоминала о своём замужестве и плакала ему в плечо о том, что за измену будет гореть в Закате, — но и некоторую информацию о частной жизни королевы. В прошлую их встречу, устроившись у Рокэ на бёдрах, она шепнула, что в аббатстве Катарину уже не в первый раз навещает юный Валентин Придд. В сердце кольнуло и расплылось мазутной удушливой волной — неужели ещё один Придд попадёт в вихрь дворцовых интриг, чтобы покинуть его бездыханным телом? — нет, это не его дело. Тогда Алва криво улыбнулся её словам и принялся целовать грудь разомлевшей девушки, чтобы не думать вообще ни о чём. Катари, лукаво улыбнувшись, накрутила новый локон. — Даме так тяжело без восторга и поклонения прелестного юноши, — пожав плечиком, она задумчиво посмотрела на доску: раскусив уловку Рокэ, она не спешила делать новый ход. — От вас же комплиментов только по праздникам дождёшься. — Сегодня, если не ошибаюсь, день надорского сидра, — Рокэ задумчиво поглядел в рельефный потолок и, вложив во взгляд как можно больше очарованности и страсти, вновь направил его на Катари: — Вы прекрасны, миледи, настолько, что затмеваете свет бескрайнего звёздного неба… Катари смеялась. Внезапно так искренне, что почти по-детски — и Рокэ тоже расплылся в улыбке, открывая зубы. Скоро смех утих, но глаза её ещё блестели. — Благодарю, но комплименты, как и подарки, больше приятны без напоминания, вы должны понимать. — Разумеется, — Рокэ кивнул. — И всё же. Юный Придд читает вам свои стихи или он избрал другой способ вас очаровать? — Юный Придд любит рассказывать про науки, которым он обучался и про которые читал в обширной родовой библиотеке. Особенно забавно, когда он старательно объясняет мне общеизвестные истины, преподнося это чуть ли не как личное открытие. — Наконец Катари сделала ход, избегая одной ловушки, но попадаясь в другую, пока неведомую ей. — Юноши любят считать себя умнейшими на всём свете, — усмехнувшись, кивнул Рокэ и передвинул ферзя. — Как же вы терпите его? — О, у него такой приятный голос, что его легко слышать, не слушая. Кроме того, если долго разглядывать его губы, он смущается и сбивается, это забавно. — Она сдвинула своего ферзя, защищая короля. — Что ж, удачи вам на грядущих лекциях по землеописанию. Надеюсь, хоть однажды ему придёт в голову сравнить ваше тело с картой, — Рокэ усмехнулся и прикрыл глаза на несколько секунд. Поджав губы, Катари бросила почти небрежно: — Вы хотели поговорить только об одном молодом человеке или о нескольких? — Об одном, — отрезал Рокэ и снёс её ферзя забытой ладьёй. Белому королю теперь было не уйти. — Шах и мат. Она моргнула и приоткрыла рот. — Кажется, в этот раз вы чуть ли не быстрее, чем в прошлый. Жаль. Рокэ почти виновато улыбнулся. Желание вести светскую беседу стремительно испарилось, и он элегантно поднялся с постели. — Спасибо за игру, — кивнул он, обогнув кровать, двинулся к выходу. — Рокэ. — Он обернулся на её оклик, Катари перевернулась на спину и, приподнявшись на локтях, вновь улыбалась, но не в полную силу. — Ворон — птица сильная и мудрая, но порой беспечная в отношении своих… птенцов, и их могут похитить перелётные птицы из дальних стран. Он скривился. Все эти вороны и гуси, вепри и спруты, эзопов язык и дряхлая геральдика казались привлекательными только сперва, а через несколько месяцев осточертели до невозможности. Дома, на Земле, он спал на лекции про эмблематы, он ненавидел многозначные символы и символизм, он любил простые, как три рубля, метафоры, и чтобы никакого зоопарка. Каждый раз, когда он ловил себя на том, что вжился в роль настолько, что сам мыслит зооморфными образами, он мечтал, чтобы змея укусила его за язык. Рокэ смотрел на склонившую голову набок королеву и не хотел поддерживать её игру. Но поддержал. — Ворон умеет биться за своё, — бросил он и вышел из спальни.

ххх

— Окделл! — Да? — хрипло отозвался Окделл, развалясь на камнях. Шпага, которую выбил Рокэ, лежала в паре метров от него. — Вам удобно, или мне позвать Хуана за подушкой? Окделл вспыхнул — Рокэ даже не представлял, что красное от напряжения лицо может покраснеть ещё сильней, — и вскочил на ноги, неловко склонился за шпагой, а потом выпрямился и схватился за бедро, тяжело дыша. Стоял, сцепив зубы, смотрел исподлобья — пряди отросшей чёлки лезли в глаза — и мрачно молчал. «Ну и что с тобой делать?, — в сотый раз подумал Рокэ. — Как тебя учить?» «Не надо меня учить!», — будто кричал весь вид Окделла. Рокэ никогда не был силён в педагогике. Его мать была учителем, и очень уважаемым, но сам он… «Высокая теория воспитания, — напомнил он себе. — Субъект-субъектное взаимодействие, личностный подход, стремление к развитию главного таланта воспитанника, исключительный профессионализм наставника». Мда, с последним была заминка. Однако Рокэ не видел вокруг толпы квалифицированных специалистов, жаждущих научить молодого человека сражаться и жить, поэтому приходилось самому. Ведь со своей вспыльчивостью и лелеемой честью Окделл вскоре снова встретит очередного Колиньяра, а может, того же самого, и если продолжит и дальше драться как готовый к избиению младенец, участь его незавидна. Рокэ помнил, как часом позднее возвращения из Нохи его наконец стиснула в цепких лапах тревога: если бы он вовремя не понял, куда и к кому в несусветную рань сбежал оруженосец, если бы задержался хоть на пять минут, не молодой Колиньяр лежал бы на ещё не прогревшейся земле аббатства, громко постанывая и зажимая рукой несмертельную рану — а Ричард, бесповоротно мёртвый. Нельзя было этого допустить. Окделл дичился, ничего не говорил про причины дуэли, но почти с энтузиазмом согласился на тренировки со шпагой. Энтузиазм продлился до первого разгромного учебного боя. Окделл злился, держал всё в себе и сжимал кулаки, постоянно был как сжатая пружина и не давал к себе приблизиться иначе чем физически, при этом быстро выматывался и продолжал тренировки на чистом упрямстве. Рокэ хотелось возмутиться: инструктор на Земле много лет назад гонял его и похлеще, нечего раскисать. Но вспоминал про личностный подход и сдерживался. Скупо хвалил за небольшие успехи — каждый раз оруженосец расцветал так, будто услыхал признание в любви, — делал перерывы, когда сам он совсем не уставал. Но всё равно Окделл продвигался вперёд крайне медленно. — Вы хотите что-то сказать? — поинтересовался Рокэ у румяного запыхавшегося Окделла, с видимым усилием вновь вставшим в стойку. Он ожидал пустое «ничего», либо злобное «вы бессердечный мерзавец», но оруженосец протянул с жалобной ноткой, которая, кажется, оказалась сюрпризом и для него: — Вы жестокий человек! И застыл с полуоткрытым ртом. — Правда что ли? — одним уголком губ Рокэ улыбнулся. Тут его ждал новый сюрприз. — На самом деле… Наверное, нет? — оруженосец, удивляясь себе, затараторил: — То есть, да, разумеется, вы жестоки к врагам, от вас не жди пощады, и я наслышан… — Окделл запнулся и посмотрел куда-то мимо плеча Рокэ. — Но тогда в Нохе… я думал, вы убьёте Эстебана… А вы не убили, — закончил он совсем растерянно. И продолжил глядеть мимо. Господи. Его хотелось ткнуть по вздёрнутому кончику носа, усыпанного веснушками. Растрепать и без того торчащие волосы. Поставить щелбан по широкому лбу. Ну знаете. Все эти нормальные проявления человеческой привязанности. — А вы не хотели, чтобы я его убил? — спросил Рокэ вместо этого и с любопытством склонил голову вправо. — Он ведь ваш враг, к тому же «навозник», и готов был убить вас. — Это так, но… Тогда, ещё в Лаик, я однажды спас его жизнь. — Отсутствующим взглядом Окделл глядел в прошлое. — Я не хотел бы, чтобы её отняли на моих глазах. — Он помолчал, а потом добавил: — Когда я шёл на дуэль, я думал, что хочу убить его за… за то, что он наговорил. Но потом понял, что не хочу. — Щёки его опять покраснели, а носком ботинка он ковырял особенно крупный камень мощённого двора. — Ладно, — хлопнув Окделла по плечу и заставив вздрогнуть, Рокэ прервал поток его размышлений, — устроим перерыв. Пойдёмте, я кое-что покажу. За особняком, в дальнем углу была клумба: сейчас там цвели бархатцы, флоксы, фиалки, гортензии… и самая настоящая земная роза. Ухаживали за цветами садовницы Лаура и Люсия, а Рокэ садик напоминал о матушкиной клумбе, и он приходил сюда, когда одолевали чересчур едкие мысли. Окделл же даже забегать на кухню считал выше своего достоинства (но ничего, стряпня Кончиты его однажды переубедит), потому в зелёный уголок он точно не забредал. Рокэ опустился, сел возле цветов, скрестив ноги, прямо на мощённой дорожке и похлопал по камням рядом: — Садитесь. — На лице Ричарда отразилось сомнение, но он не стал пререкаться и неловко опустился на землю. — Считайте, что это вместо терапии. — Вместо чего? — Неважно. Хотите, расскажу, как я отомстил своему… неприятелю в отрочестве? — Хочу. Цветы качнулись от лёгкого порыва ветра. Рокэ начал: — Его звали, — Сёма, — Симеон, нам было по четырнадцать, и он… — был моим одноклассником, — учился вместе со мной: в Багряных землях тоже есть школа, похожая на Лаик. Он невзлюбил меня, — потому что вырос в семье уродов и ксенофобов, — потому что я был умнее и удачливее. А так как, — он нажил бы себе проблемы, прилюдно называя меня чуркой, — я всё-таки родом из одной из самых влиятельных семей Золотых земель, он не решался противостоять мне открыто и действовал исподтишка: подбрасывал мусор в мои вещи, незаметно щипался, перекладывал на меня вину за свои проступки… Окделл нахмурился, слушая. Крупный шмель или кто-то похожий подлетел к флоксу за его ухом, но оруженосец и не заметил. — Проще всего было бы рассказать об этом менторам — не смотрите так на меня, Окделл, это адекватное решение проблемы, — но мне хотелось разобраться самому. Тогда я позвал всех своих однокашников и сказал, что покажу им кое-что интересное. Оставил их в большой зале, а сам ждал Симеона в смежной комнате. Его я вызвал запиской, где в слегка оскорбительной форме написал, что нам нужно разобраться. Он пришёл, как всегда уверенный в себе — и тогда я начал его выводить. — Рокэ заправил за ухо прядь, лезущую в глаза с лёгкими порывами ветра, и глянул на Окделла. Тот тут же отвёл взгляд. — Выводить — в смысле продолжать оскорбления? — спросил он. — Именно, — Рокэ расплылся в улыбке. — Но честное слово, до его уровня я не опускался. Вскоре у нас должны были пройти экзамены для перевода с одной ступени образования на другую. — Конечно же, Окделл смотрел недоумённым взглядом. — Как бы лучше объяснить: в Багряных землях не принято домашнее обучение, мы провели в школе несколько лет, а обучение было разделено на несколько уровней. — Неуверенно Окделл кивнул. Незаметно Рокэ усмехнулся: он беззастенчиво пользовался тем, что никто, кроме разве что дипломатов, не знает ничего о структурах Багряных земель. — Возвращаясь к нашим баранам. Я настойчиво стал утверждать, что превосхожу Симеона по всем дисциплинам и легко обгоню его на экзаменах. Я, кстати, не врал. Тогда он стал возражать, вплёл в свою речь полтора десятка различных оскорблений, а закончил тем, что напрямую заявил: в администрации школы его родственники и, если будет нужно, они подделают мои и его результаты в нужную сторону. Я рассмеялся ему в лицо, а когда закончил, громко позвал ребят из залы. Забавно. В памяти Рокэ гудящая толпа учеников врывалась в крохотный компьютерный класс, окружая ошарашенного Сёму и ликующего Рокэ — Рувима. В воображении Окделла в комнатку с низкими сводами, освещаемую парой свечей в настенном подсвечнике вбегали школьники, похожие на унаров, но другие. Как же много вмещают в себя обтекаемые слова. — Но это же… хитрость, — неуверенно пробормотал Окделл наконец. — Разве я заставил его солгать? — Оруженосец помотал головой. — Нет, я всего лишь сподвиг его озвучить всё те же слова, что он уже говорил мне, только в этот раз слушателей оказалось больше, чем один, — усмехнувшись, Рокэ сорвал сорную травинку и зажал между зубов. — О. — Пухлые губы оруженосца округлились, брови поднялись, на лбу появилась складка. — Теперь понимаю. Невыносимая нежность. — А так как мы ещё на занятии, мораль сей басни такова, — бодро продолжил Рокэ, когда подавил желание, подражая Окделлу, отвести глаза, — если можешь, обращай оружие врага против него самого, и только после этого хватайся за своё. Окделл молча кивнул, и тогда Рокэ резким движением вскочил на ноги и резюмировал: — Пожалуй, на сегодня тренировка всё. Оруженосец поднялся вслед за ним. — Тогда я пойду, эр Рокэ? — Подождите. Домашнее задание, — ухмыльнулся Рокэ. Окделл едва заметно наморщил нос. — Потренировать выпад. Подумать над тем, где у вас брешь в защите. Подумать над неизбежностью закатов и рассветов. Понаблюдать полёт шмеля и рост гортензии. Сравнить шум олларианских улиц со склизким дном Данара. Вспомнить поражения Двадцатилетней войны и ноту соль. Объяснить юность и старость. — Что? — потерянно спросил Окделл. — Ничего, так, к слову пришлось, — смилостивился Рокэ, — можете идти.

ххх

Говорили, что в лесах близ Олларии снуют разбойники и как липку обдирают неудачливых путников. Рокэ разбойников не боялся, потому мчался прямо в чащу подзабытой тропой: Моро фыркал и не выказывал большой охоты спешить куда-то через заросли, но всё же послушно перешёл на тихую рысь. В окружающей тишине кроме топота копыт слышно было лишь трещание дрозда и свист неизвестной птицы; солнечные лучи пробивались сквозь листья и иголки, причудливыми узорами ложась на землю. Хотелось предаться воспоминаниям о детских походах за черникой и за грибами, но было не время. А местная черника, кажется, была ядовитой. Возле хижины, которая, обзаведясь порослью на крыше, выглядела брошенной, Рокэ наконец остановился, спешился, почесал Моро по холке, скормил ему яблочко и двинулся к хижине. Внутри ничего не поменялось с его прошлого приезда — значит, разбойники на хижину не набрели — под потолком сушились травы, возле печи осталась груда посуды, из узких окон на крепкий дубовый стол лился тусклый свет. Задвинув засов на массивной двери, Рокэ пододвинул к стене стул, забравшись на него, сдвинул спрятанную за сухой травой доску и достал модуль для устойчивой видеосвязи. Сел за стол, включил модуль и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Долго ждать не пришлось — вскоре модуль спроецировал экран, на котором возник бледный и взъерошенный Робер Эпинэ, он же Димка, вундеркинд и бывший сокурсник. Прежде, чем он открыл рот, Рокэ заговорил первым: — Сперва два вопроса от меня. Почему это так срочно и секретно, что ты, не сообщив ничего существенного, выдернул меня по пути на Совет, и когда ты в последний раз спал? — Неважно! — Робер зевнул, потёр глаза и взъерошил себе волосы ещё сильнее. — А знаешь, что важно? Я остановил войну!