Крыло

крыло мое а под крылом — моя земля, а под землёй — руда. а из руды моя страна даёт металл, чтоб в самолёте я летал.

Светлый и старый липовый сквер ютится в объятьях кривых узеньких улочек старой части города, источая удушающе-сладкий аромат мёда и переливаясь в свете лучей зеленоватыми пятнами солнечных зайчиков. Солнце этой весной бесконечно стоит над улицами, проливаясь желтизной по асфальту и сверкая по чистой, новенькой брусчатке. Пока лениво плетёшься домой из школы, безлюдные тихие переулки кажутся широкими проспектами, убегающим за холмистый зеленоватый горизонт, к полям, уже рыжеющим умиротворённо шуршащей на ветерке пшеницей, к светлому, манящему будущему. Воздух над дорогой припылён изредка проползающими по обочине тарахтящими Москвичами, над раскалённым асфальтом он струится и дрожит в предвкушении долгого жаряще-палящего лета, душными потоками поднимаясь к небу. А там, в необъятной вышине-синеве, казалось протянешь руку, встанешь на носочки и не поймаешь ни ветерка, ни облачка. Только далеко-далеко, на востоке толкутся у самого края земли сероватые барашки за день набежавших тучек. Идёшь домой окраинами, чуть заверни за дом, длинными вереницами потянутся ржавые гаражи, коричневея и теряясь в пригородной берёзовой роще. В такие дни положишь на их жестяную зелёную или серую поверхность руку, чуть не обожжёшься, так они нагреваются за день на солнце. А за гаражами колосятся вольные поля, волнами-переливами шелестящие незрелые злаки, которым нет конца-края и никогда, видно, не будет. Пока бредёшь, еле переставляешь ноги, мечтая спрятаться от жары, небо пронзает черная стрела самолёта, в мгновение ока метнулся, прорезал-прошил лучезарно-голубое ясное небо белым клубящимся следом, и нет его. — Когда вырасту, стану лётчиком и полечу на юг, — непроизвольно вырывается у Кости, покуда он стоит так, задрав голову к солнцу и щурится светлыми, выгоревшими до пшенично-золотистого ресницами на белые полоски в вышине. — Тебе что, здесь жары не хватает, — ухмыляясь выщербинками выпавших молочных зубов тянет Юра. Вот те на! Уралов и забыл, что друг за ним потащился, резко выказав интерес к квартире товарища. Они с детства вместе играли в горсаду, но жили на разных концах района, вытянутого по берегу спокойно-ленивой мутно-бурой речки, за три месяца лета пересыхающей почти до илисто-зелёного, покрытого кочками дна. -А если б я был лётчиком, я бы махнул на восток али на север, — тем временем продолжает черноволосый лохматый мальчишка, пиная камешки по краям дороги и смотря куда-то вдаль. — Представь, ведёшь самолёт, а под тобой деревья и деревья, как зелёное море. А зимой и под минус пятьдесят, говорят, бывает — холодина жуткая! Косте всё ещё непривычно слышать просторечный говор Татищева, будто звонкий ручеёк по камням перекатывается, разливаясь россыпью радужных искр от водяных брызг. У самого мальчика голос тихий и мерный, как широкая, медленно и величественно текущая по нашей могучей огромной стране Волга, катящая свои голубые валы цвета отражённых в ней жемчужных облаков к сухим степям Казахской АССР. Совершенно безветренная, застоявшаяся жара почему-то начинает сменяться лёгким ветерком и свежим, сырым запахом грядущего дождя. И на западе клубятся сизоватые и пока ещё не страшные валы кучевых облаков, как волны в неспокойном море, сначала серо-голубой лентой извивающиеся вдали от берега, а потом со свистящим шквалом порыва ветра набрасывающиеся на сжавшуюся полоску песка. Но тучи не набрасываются, а скорее плывут грозным и медленным комом-горой низко-низко и урчат раскатами грома. Костя видит, как Юра подёргивает узкими плечами, но пытается скрыть эту слабость от товарища. — Вот я дурак, куртку в школе забыл, — сквозь зубы шепчет в сторону и непроизвольно нахохлившись, идёт ближе к другу, наклоняя голову против ветра. — Эй, тебе холодно? — почему-то в задумчивости вырывается у Уралова. Татищев расправляет закатанные рукава голубой рубашки в полоску и гордо фыркает: — Вот ещё! Я у батьки в плюс десять на Урале в огороде картошку копал, и ничего! Но потом осекается и всё же встаёт под бок товарищу, расстегнувшему старую отцовскую штормовку и приглашающему закутаться в неё вместе. Асфальтовые крошки и гравийные камушки под ногами хрустят в такт ускорившимся шагам, скрипят под сандалиями, будто так и норовят выскочить из-под ног, заставив упасть. «Не проведёшь! Плавали, знаем», — думает Юра, вслушиваясь в шорохи деревьев, резко взметнувших зелёные лапы к сереющему небу. У самого мальчишки все коленки стёсаны, пару ссадин он получил только три дня назад, гоняя в салки за домом на пустыре. Больно было, но не сильно, только обидно, когда мальчишки подножку поставили. Татищев тогда домой сразу не пошёл, завернул к Костиному подъезду. Покричал под окном. Друг почти моментально вышел, принёс воды, выслушал Юрины возмущения и шмыганья носом, подождал пока тот угомонится. А потом помог промыть царапины и вместе сидел ждал, пока блестящие капли на коленках высохнут. Устроились сидеть на старых стройматериалах, что во дворе, за старой яблоней, покорёженной и огрубевшей, с шершавым тёплым стволом. Бордово-рыжие кирпичи нагрелись под солнцем и под кроссовками крошились в красную пыль. Закат был такой же рыжий, как яблоки, привезённые с Краснодара Костиным дедушкой в тарахтящей, добротной машине с прицепом из смолистых досок. И Костя был рыжий в лучах догорающего дня и отражениях окон, обращённых на запад, холмистый и темнеющий майским поздним вечером. Волосы мальчика лежали ровно, так что граница между цветами была чётко видна, и искрились неяркими, тускловатыми как угольки в костре бликами. Юре всегда больше нравилась тёмная сторона макушки друга, она была какая-то более ему подходящая, что ли. По характеру Уралов весь был тёплый и спокойный, иногда молчаливый, но всегда поддерживающий разговор, даже спор. А ещё он был похож на шкаф. Да, серьёзно. Татищев как впервые об этом сказал, так сам и захохотал первый. А Костя стоял и хлопал глазами, пришлось ему объяснять. — Понимаешь ли, ты как шкаф, который у моей бабушки в гостиной стоит — дверцы стеклянные, но матовые: все вазочки и чашки внутри видно, а всё равно толком не разглядишь, — распинался, гордый своим невесть откуда взявшимся вдохновением Юра, пока они с другом сидели на детской площадке на лесенке. — И ты такой же. Со стороны уверенный и открытый, я тебя всего насквозь знаю, будто с рождения знакомы. А внутри чёрт тебя разберёт, о чём ты думаешь, ничего снаружи не видно! Уралов тогда почему-то покраснел, и сказал лишь: «А, вот оно что…», а потом долго в задумчивости сидел рядом с товарищем, иногда бросая на него непонятные взгляды. А сейчас они, сжавшись под одной курткой, бредут домой, и небо начинает окрашиваться в серый с примесью тёмно-фиолетового.

***

С наступлением по-летнему жаркой, стабильной погоды настроение гулять вместо уроков появляется чаще, и Юра уже не может сдерживаться, каждый урок украдкой просматривая в желто-солнечный, шелестящий платанами прямоугольник окна. После четвёртого урока они с Костей бегут в горсад, побрызгаться водой из маленького фонтана, достопримечательности района и места сборища бабушек, в своих кружевных белых шалях похожих на больших уставших мотыльков. Ярко-зелёные тени разлапистых листьев размером с ладонь падают на лицо, освежая после двух часов игры в футбол на пожухло-соломенном, ухабистом пустыре, и обычное эскимо кажется ещё вкуснее и холоднее. Костя обливается газированной водой и Юра смеётся искристее, чем лопаются голубоватые пузырьки в гранёном толстостенном стакане. И искреннее. Они на перегонки бегут до кованой, разогревшейся почти до ста градусов, чугунной ограды парка и прижимаются к ней щеками. Тепло и лениво. Полдень в городе всегда такой — будто замеревший в летней истоме, грохочущий полчищами серых кузнечиков в высокой, по пояс ребятам, траве. Та щекочет щиколотки и заставляет смеяться, а потом выбирать из волос золотистые соломинки. Юра шутит, что Уралову и так хорошо, почти не заметно на фоне светлых пушистых волос. Костя снова краснеет и плюхается на траву рядом с Татищевым, растянувшимся, как чёрный кот, на горячей земле. Юре кажется, что ещё немного, и он заснёт. Чтобы не спать, мальчик ложится в тень берёзы и смотрит в небо. Синее безоблачное небо гудит в вышине белыми точками самолётов. Костя рядом шуршит травой, тихо говорит, не поднимая взгляд: — У меня дома есть коллекция самолётов, хочешь посмотреть? Друг будто подпрыгивает на месте, резко оборачивается и сверкает глазами-угольками так радостно, что у мальчика сердце начинает биться чаще и неровнее, будто перескакивая через удар. — И ты молчал столько времени! Ну ты даёшь, Костя, показывай скорее! Уралов медлит, перебирая в пальцах длинные травинки осоки, разглядывает лицо товарища пристально, задерживая взгляд на порозовевших от жары и восторга щеках, на закручивающихся в колечки коротких чёрных прядок у висков, на блестящих, будто смолянистых растрёпанных волосах: «Эх, Юрка, как тебя, такого удивительного, земля носит!»

***

Недвижимый ветром и мерно дышаший горячим липовым ароматом город с балкона 5 этажа виден как на ладони, вокруг лишь одни трёхэтажные старые домики — голоса довоенных лет, кирпичом и трескающейся розовой штукатуркой скучающие по прошлому. Юра рассматривает залитые солнцем соседние дворы, пока Костя мешкает у обитой коричнево-красноватой кожей двери, поднявшись на носки, вдавливая кнопку звонка. Полная и всегда улыбчивая бабушка мальчика встречает ребят в пропахшей нафталином прихожей с новенькими полосатыми обоями. По таким приятно проводить ногтем, слыша как те шуршат. От сытного обеда оба неловко отказываются, съев лишь по куску хлеба с маслом, и по прохладному, скользкому линолеуму знакомого всем жёлто-горчичного цвета Уралов ведёт Татищева в свою комнату. С первого взгляда мальчик замечает широко распахнутые ставни большого окна, выходящего на юг с его гомоном солнечных дворов и постоянным шелестом платанов на соседнем бульваре. Растущие у побелённого подъезда кряжистые старые яблони не достают до окон 5 этажа и весь долгий летний день в комнате царит мягкий жёлтый свет, проникающий сквозь тюлевые занавески. Первые несколько секунд глаза привыкают к яркому освещению после сумрака прихожей, и Юра не сразу замечает всё великолепие Костиной коллекции под потолком. А там, в струящихся потоках тёплого воздуха, задувающего с улицы, кружатся разнообразные аэропланы, истребители и грузовые. Они пестрят оранжевыми, голубыми и салатовыми боками, пахнут столярным клеем и картоном, рождают в самых краях души щекочущий горло и грудь детский восторг. Быстрые мурашки не то от приятной прохлады сквозняка из-под двери, не то от незнакомого чувства восхищения пробирают Татищева с головы до пят. Он лишь открывает рот, стараясь жадно ухватить взглядом всё сразу. А Уралов, немного смущённый, но втайне довольный, своими пшенично-карамельными и тёмно-русыми прядями волос так хорошо сочетается со своей комнатой, сливается с кремовыми обоями, что Юре кажется всё неимоверно уютным и уединённым. Взгляд выцепляет из огромного облака самолётов заветный МиГ-21, и Татищев перестаёт дышать. Да что там дышать, даже отвести на секунду взгляд нельзя, такое серебристое, острое, как стрела, сокровище с утончённым изгибом киля видишь только раз в жизни, и то оно промелькнёт, промчится мимо тебя гудящим вихрем, срывая панамку. Мальчик видел такое лишь раз, приехав к двоюродному дяде, работавшему в аэропорту, в Куйбышев. Тогда его, уставшего после 2 дней поездки, до невозможности взволновали треугольные тонкие крылья и блестящее стекло кабины пилота, увиденные мельком, как во сне. — Ну, здесь конечно ещё очень мало всего, мне бы И-320 и МиГ-1 склеить, только я чертежи в библиотеке не нашёл… — начинает тихо говорить Костя, будто стыдясь своих увлечений, стараясь перевести тему беседы на что нибудь другое. В его жёлто-янтарных глазах, как одуванчики в поле качают белыми головами, отражаются блики бегущих облаков и тени реющих под потолком аэропланов. Глаза мальчика с неуверенностью взмахивают тёмными ресницами и вспыхивают мимолётной тревогой: а точно ли я интересен? а со мной не скучно? Татищеву хочется его развеселить, растормошить, хоть заставить улыбнуться слабой неясной, немного меланхоличной улыбкой. «А то совсем понурый стоит». А ещё обнять. Но это пока не стоит.  — Да ты что, Костя, это же очень… — Юра даже слов не находит и всё хватает ртом воздух, а в уме перебирает слова, пока друг смотрит на него пристально, почти пялится на чужие чёрные волосы и искры-глаза. — Потрясающе, замечательно, вот! — бодро заканчивает мальчик, пару секунд смотрит на Уралова, тихо раскрывшего рот и смотрящего немного недоверчиво, переводит взгляд на светлеющее к вечеру, с желтизной небо и вдруг бросается обнимать. Костя от неожиданности крепких объятий тонких мальчишеских рук замирает и, наверное, забывает как дышать. Медленно моргает и, не веря, переводит взгляд на лохматую тёмную макушку, уткнувшуюся ему в грудь под ключицей. Только не терять контроль над собой, не краснеть и не падать в обморок, хоть этим Уралов никогда и не страдал. Бледные, почти до костей прозрачные Юрины ладони вцепляются в рубашку на спине, и теперь мальчик думает лишь о том, как бы не сжать Татищева в кольце рук ещё сильней.  — Слово даю, я так рад, что ты меня привёл к себе домой и всё это показал, — почти неслышно в свете смеркающегося дня шепчет Юра, отворачивая лицо в сторону, не смотря на друга. Уралов знает, что тот тоже покраснел. Покраснел теми самыми ярко-алыми, кровавого цвета пятнами по щекам, такими заметными на фоне бледной кожи, но от этого лишь более искренними, чем все слова на свете. Так Юра краснел только в первом классе, перед девочкой из параллели с медно-рыжими косами, уложенными в баранки, когда она, задрав нос, сказала ему, что он хорошо рисует. Пока Костя пытается справиться с шумом биения сердца в ушах, Татищев разворачивает товарища лицом к окну, где тлеющее небо роняет жёлтый шарик светила в пучину чёрных деревьев, и пару секунд смотрит на освещённое последними лучами дня лицо друга. Волосы будто потемнели, а кожа выбелилась слабой желтизной, только глаза — всё те же медовые огоньки на бледном от волнения лице. Щёки из слабого румянца вылиняли до тревожно-белого. Можно целовать. Наступает тот миг, когда солнце только только утонуло в окраинах города, но не ушло совсем за горизонт, и небо стало трёхцветным. У самого края, над темнеющими кронами деревьев и крышами домов, оно светло-жёлтое, почти белое, невообразимо чистое и светлое, лишь подёрнутое золотистой дымкой вдалеке. Чуть выше небо принимает зеленоватый оттенок, как блеск крыльев стрекозы или цвет мякоти зелёного яблока. Отблеск, блик на толстостенной стеклянной банке. На последний, зелёный луч солнца загадывали желание. А в вышине, над головой необъятный простор остаётся голубым как днём, но блекнет, теряет краски. Летний закат вовсе не похож на зимний, лихорадочно раскрасневшись, горящий малиновым сквозь дыры-прорехи сине-фиолетовых зловещих туч. Июньский поздний вечер, которому лишь пары часов нехватает до белой ночи, отличается безоблачным, светящимся из-за горизонта многоцветным бекрайним полотном неба. Ненавязчиво шуршат самолёты, крутясь и задевая друг друга картонными крыльями. За окном припозднившиеся ребятишки бегут домой ужинать и пить чай, стрекочет, гудит колонка с водой. Обычный летний вечер.