blows

казутора шипит, когда его затылок ударяется сильно о стену. кровь хлещет с разбитого носа, пачкает одежду, собственные и чужие костяшки. его впечатывают в эту самую стену, на которую он упёрся, и теперь давят всем телом, хищно и с жутким удовольствием смотря сверху вниз под тихий гогот. — тварь ты, ханма, — плюёт ханемия, и вытирает рукавом белой куртки кровь. шуджи продолжает по-тупому лыбиться и прижимать казутору к стене. но ханемия вновь берет себя в руки и все оставшиеся силы на то, чтобы оттолкнуть от себя этого придурка. тот от неожиданности, спотыкаясь о что-то в темноте, падает на пол с грохотом. казутора тут же налетает с кулаками – разбивать дальше лицо старшего, лишь бы снести к чертям эту ухмылку и самодовольство. а руки уже болят и сил остаётся не так много; ханма легко кладёт свои большие ладони на бедра ханемии, иногда посмеиваясь и принимая полностью удары, будто это в порядке вещей — лежать вот так в крови. это бесполезно. менять ханму бесполезно — тот хохочет, когда казутора сдаётся и встаёт с колен шуджи, напоследок пиная его в живот. и ханемия знает, что в шуджи ещё полно сил, но он как и всегда не решается приложить больше, чем когда-либо в их глупой драке. зажигалка щёлкает и выпускает из себя ультрамариновый огонёк, сигарета начинает медленно тлеть. и ханемия вдыхает едкий дым и выдыхает в лицо, когда шуджи наклоняется над ним. а у него вновь улыбка расползается на роже, и у казуторы заческались кулаки, но сил уже совсем нет. — ублюдок, — шипит злобно, а ханма тянет парня за ворот куртки к себе, завлекая в поцелуй и выкидывая куда-то сигарету, потушенную о стену. они кусают друг друга, цапаются и пихаются; казутора толкает ханму назад и тут же грубо хватает за шею, наклоняя к себе так, чтобы было удобно вцепиться зубами в нижнюю губу. ханма шипит, но посмеивается, притягивая ханемию за талию и падая на кровать, на которой разбросаны какие-то грязные вещи. — воу, тише-тише, — ханма лыбится, не скрывая своего самодовольства, когда казутора нависает и вгрызается в шею старшего. тот длинными пальцами зарывается в разноцветные выкрашенные локоны и оттягивает голову младшего назад, чтобы посмотреть на недовольство мелкого. казутора красив, когда избитый. у него волосы растрепаны и кровь эстетично размазана по лицу, ещё глаза какие-то до безумия сумасшедшие, со странноватым блеском. он смешной, когда злится на ханму и драки у них, как в цирке, и плевать, что там такого нет. у ханмы сердце как-то бешено ритм отбивает, он дыхание восстановить не может, но вновь притягивается магнитом к кровавым губам парня. стукаются зубами; казутора глаза закрывает, хмурясь, а ханма всё ещё улыбку с лица смыть не может. он сжимает лицо ханемии в своих ладонях, языком глубже пробираясь в рот парня, изучая всё миллионный раз. чувствует неприятный вкус крови, но сплетается с казуторой. тот дышит уже тяжело и ладонями впивается в широкие плечи, а потом и вовсе начинает бить ханму по лопаткам — нечем дышать. шуджи отстраняется от губ казуторы с громким чмоком, и падает на подушки, руками пробираясь под черную футболку младшего. тело казуторы такое тощее, мышцы слабые, но бьёт достаточно сильно. под кожей чувствуется лёгкий пресс, — хотя бы больше, чем у самого ханмы, — тазобедренные косточки выпирают, будто на них кое-как натянута бледная кожа. ханемия стягивает с себя куртку и футболку, расстегивая бляшку ремня, что звякает слишком уж громко. он любит кусаться, а ханма просто любит, поэтому его плечи, которые открыты из-за большого выреза бело-кровавой футболки, покрыты свежими укусами. казутора взглядом проводит по лицу и телу старшего. тот тоже довольно красив. можно было бы сказать, что улыбка ханмы уж слишком привлекательная, ведь острые уголки губ всегда приподняты вверх, если бы она не так сильно раздражала. зато шуджи высокий, чуть ли не в два раза больше, на нём классно сидеть, потому что его колени больше, острее и грубее. он ничем не отличается от телосложения самого ханемии, но почему-то сил в нем не отнимать. он и сжимает бедра сильно больно до синяков, которые неделями пройти не могут — появляются совсем свежие. в темноте его глаза горят янтарным огнём с блеском похоти, желания больше крови и жёсткости. он вдавливает казутору в свои бедра, и парень чувствует явное возбуждение старшего своей промежностью. и ханемия резко двигает бёдрами, создавая трение, отчего из ханмы выскальзывает тихий рык. — какой дерзкий тигрёнок, — ханма смеётся, откидывая парня на другую половину кровати, чтобы оказаться между его ног. казутора недовольно корчит лицо и сжимает коленями талию шуджи: — завались, придурок. шуджи стягивает с ханемии джинсы и бельё, разводя его ноги шире, чтобы полюбоваться видом. у казуторы красивые ноги, аккуратный член, как будто он в свои годы все ещё девственник, такой нетронутый, что ханме каждый раз хочется взять его. своими ладонями обводит все его изгибы тела, оглаживает ягодицы и касается органа. у казуторы давно нет смущения, это норма — спать с ханмой. тот любитель эстетики обнаженного ханемии, потому и любуется долго, а казуторе уже порядком надоело: — я сейчас кончу без твоей помощи. ханма усмехается, наклоняется и проводит языком за ухом, спускаясь вниз по шее к ключицам. покусывает их и зацеловывает, ведь это его любимая часть тела, как и всё остальное. ханемия сжимает плечи шуджи, явно намекая, что долго ждать он не собирается, и ханма уже сам догадывается приспустить чёрные трико и белье. он пару раз проводит по всей длине, сплевывая на руку, и входит. без подготовки. сразу. ханемия скулит, сдерживая крик. он весь сжимается вокруг ханмы, а тот выдыхает сладостно и медленно движется дальше, гладит напряжённый живот казуторы. не ждёт, пока привыкнет, грубо и резко делает толчок, а казутора цепляется в руки и зубами – в плечи. ритм — быстрый, совсем как и всегда, грязно, больно, дико до ужаса. шлепает по бедрам и сжимает локоны волос, тянет, переворачивает на живот и получает в нос затылком, — специально, — когда слишком больно. казутора никогда не стонет, зато хрипит и резко выдыхает, потому что в лёгких воздух задерживает. ханма движется быстро, с животным порывом, будто это последнее лакомство в его жизни. он тоже кусает, оставляет на шее следы и целует, слышит, как тот задыхается. он обожает казутору. от него пахнет кровью и сигаретами. ханма как-то слишком уж по-собственнически изливается внутрь и пачкает одежду под ними. плечи болят от укусов, а костяшки — от ударов. его тело пробивает дрожь и он с наслаждением осматривает казутору. ханемия тоже рухнул на живот, утыкаясь в подушку, которая пропахла старьем. ханма ложится рядом, прилипая к казуторе объятиями. как-то по-дурацкому, счастливо улыбается, и его губа вновь начинает болеть от прежних ударов. он вдыхает запах кожи казуторы, тоже непонятный, как обычно пахнет человек. казутора думает, что шуджи уже надоел, но все равно остаётся в его руках.