blows

— ага. на лице смесь раздражения, недоверия и злости. казутора как-то медленно протягивает сигарету, одной рукой обняв себя за плечо, и как-то слишком нервно двигая ногой, стуча подошвой по асфальту. и это всё, простое "ага" теперь не даёт покоя, потому что казутора — ревнивец, упрямец, и просто парень, которому никогда не хватает внимания. ханма цокает, закатывая глаза куда-то, давая понять, что, блин, ты у меня один единственный и неповторимый. он тянет свои руки к мелкому, но тот ловко уворачивается из объятий, поэтому ханма хватает его за рукав и грубо толкает на себя, чтобы тот наконец почувствовал, насколько правдивы его слова. — я только тебя люблю, — чуть ли не мурлычет на ухо, крепко-крепко сжимая ханемию в своих объятиях. — зато шастаешься с кисаки как последняя шавка. —казутора кивает, выдавая свою недоверчивость. шуджи порядком эта ситуация раздражает. драки на пустом месте — одно, но ревность из ничего — вообще бессмысленная трёпка нервов. было бы как-то пофиг — забил бы давно, но это же ханемия, это же самый лучший человек в мире. после кисаки, конечно. может быть, он и правда как последняя шавка носится за теттой, и со стороны кажется, что ханма всегда подлизывает кисаки. и он думает об этом — противно, грязно, как-то реально изменщиво, и ревность казуторы, наверное, взялась не просто так. казутора своими эмоциональными качелями поражает, и шуджи бы уже от этого давно бы стошнило, но младший же по жизни присвоил статус психически неуравновешенного придурка, поэтому ему пока нормально. иногда кажется, что пора прописывать ханемии рецепт таблеток от биполярочки. но казутора классный. особенно когда волосы заплетает в какой-то дерьмовый пучок и его локоны торчат как-то по-дебильному, на глаза падают и в рот попадают, когда ветер дует. классный, когда раздевается спешно и отказывает ханме станцевать стриптиз, обзывается и огрызается, а потом кусается до жути больно, что потом синяки на плечах остаются. он вообще какой-то невероятный и непредсказуемый, захочет его где-то в углу зацеловать и потереться об него, а потом отойдёт и скажет, что это не подходящее место для секса. ханма всегда разочаровано выдыхает и говорит, что уже как-то по-барабану, если честно, но так и не получает желаемого. тот лишь делает вид, что совсем ничего не делал, а шуджи остаётся любить его такого, какой он есть. и сейчас он ничего не может поделать с тем, что казутора заревновал его к кисаки — где-то в глубине души ему даже нравится, что ханемии не пофиг. потому что младший как упертый баран — никогда не слушает никого, кроме себя. и баджи. и ханме тоже резко захотелось огрызнуться, мол, а ты кейске совсем пердак не лижешь, но лучше промолчать, потому что баджи — дело святое. казутора пихает шуджи локтем в бок, лишь бы отвял наконец, а ханма прижимается к его спине и целует в висок. его волосы пахнут краской, потому что ему не всё равно как будет выглядеть его голова с отросшими корнями, а ханма наоборот — корни волос давно перестали быть похожими на жёлтый цвет. — тора, — тянет он и покачивает его в своих объятиях, явно чувствуя недовольство ханемии. — кисаки я люблю, но ты — совершенно другое дело. — тогда баджи тоже другое дело. — я вообще о нем не зарекался. — внутри у ханмы уже кипит поток негатива. — или ты правда отсасываешь ему, как говорят? казутора резко поворачивается. у него в глазах будто полное разочарование, и он задыхается от злости, а ханма лишь поднимает левую бровь, ожидая ответ от своего возлюбленного. — значит, да? — шуджи усмехается, хмыкает и отбирает сигарету с пальцев казуторы. — да пошёл ты. казутора обидчиво пинает камень, пару раз промазывая, а потом и вовсе уходит. ханма жмёт плечами и усмехается. это ссора абсолютно бессмысленна.

***

баджи какой-то не такой. ханма думает об этом всегда, и он его раздражает иногда больше, чем майки — не зря, ведь они из одной шайки отбитых хулиганов. он косится взглядом в его сторону, обводит фигуру и думает, что его волосы выглядят отстойнее, чем патлы того длинного полулысого придурка с отбитой татухой на башке. на нём ужасно смотрится белая куртка вальхаллы и цепи на шее призывают удушить его быстрее, чем казуторе вздумается подойти к нему. а казуторе вздумается. когда кейске проходит в нескольких метрах от шуджи, последний сплевывает себе под ноги: — эй, как там тебя, — он ловит на себе вопросительный взгляд парня, — да-да, ты, байске или как там? кейске рожу свою недовольной делает, но подходит ближе, смотря глазами вверх на шуджи, будто находится с ним на одном уровне. ханма хмыкает и ему бы сказать, чтобы этот придурок отвалил уже от ханемии, но это выше тупости — ведь эти два психа просто лучшие друзья. — вообще-то баджи. — голос у него грубоватый, уверенный и совсем немного чсвшный. по крайней мере так слышится для ханмы. шуджи думает о том, что ему как-то плевать на то, что как его там зовут; хочет просто вмазать, даже ни за что. просто за высокомерие, которое у самого ханмы не отнимать. баджи по-любому уже, как самый опытный психиатр этого дерьма, выслушал все пережёванные любовные сопли об измене и расставании от казуторы, который умеет всё переворачивать вверх дном и выставлять других виноватых, например, шуджи. становится как-то неловко от того, что же мог ему рассказать ханемия, — может даже вплоть до того, как ханма обожает засасывать его кожу почти что у самого основания полового члена, — ведь он совсем не видит границы в том, что можно, а что нет. но кейске — единственный способ понять, что же не устраивает казутору. — ты хочешь поговорить о казуторе? — да ладно, не такой уж и баджи тупой. ханма расстеряно кивнул. — ему просто не хватает больше внимания. шуджи вновь в возмущении поднимает бровь, разводя руками в стороны: — да куда ещё больше!? кейске жмёт плечами, мол, он не знает, но это капец как необходимо. ханма выдаёт разочарованный вздох, впрям не зная, что ему нужно в такой ситуации делать. не выбирать же между кисаки и казуторой — полнейший бред! это будет уже похоже на абьюзивные отношения. — и? что он ещё сказал? баджи на минуту задумывается, вспоминая все эмоциональные вопли ханемии о том, что вот он скоро вены вскроет и будет этот конченый кретин знать, что нужно было всем сердцем любить и понимать своего маленького ангелочка. м-да, драматизация, обидчивость и ранимость — все синонимы его имени. — ну... — наконец тянет кейске. — он сказал, что ты конченный кретин и обдолбанный урод. как и ожидалось, обосрать ханму всем своим близким друзьям — то самое классное впечатление, о котором все мечтают. — ага. спасибо. ханма закуривает сигарету, разворачиваясь на пятках и погружаясь в свои мысли.

***

казутора долго обламывался садиться с ханмой за байк, но все же сдался, — не до конца! — держась руками за сидушку, а не за худощавого парня. вечер выходит каким-то невероятным и необычным. небо уже давно померкло и на нем даже не сверкают звёзды; ветер с ночным холодом ерошит волосы, вызывая мурашки по всему телу. они останавливаются у какого-то высокого застеклённого здания и ханма начинает вставать со своего — какое совпадение — тигрового байка. — ну, в какой заднице мы сейчас находимся? — раздражительно спрашивает ханемия, скрывая своё любопытство и трепет от сюрприза шуджи. ханма усмехается и вжимается кожей в куртку — всё-таки холодно. они направляются ближе к зданию и только тогда ханемия понимает, что это какой-то там элитный пятизвёздочный отель с самым лучшим рестораном. он по-тупому начинает лыбиться. — ханма, ты придурок. — он берет его за рукав куртки и чуть ли от счастья не подпрыгивает. в таких местах он никогда не был. — ага, знаю, — шуджи скалится, но всё же подхватывает тёплую ладонь парня и сжимает в своей. на них ужасно придирчивым взглядом кидаются окружающие бизнесмены, одетые в дорогостоящие костюмы с золотыми запонками. ну, да, то, в каких вещах сейчас одеты парни, просто не может не вызывать лёгкого, но явного, отвращения и удивления: разодранные джинсы на худых ногах, какие-то самые дешёвые футболки, которые на несколько размеров больше их собственного, и в добавок одинаковые белые куртки, еле отстиравшаяся кровь на рукавах, и непонятно что значащий знак на их спинах с надписью "team walhalla". они совершенно не подходят по жизненному статусу в таком месте, где женщины носят самые дорогие норковые шубки, а мужчины потягивают самый лучший коньяк в коллекции заведения, но всё же они здесь и уже садятся за столик, что расположен в стороне. у кого ханма отжал деньги на такую роскошь казутора предпочитает не узнавать, потому что люстры здесь чуть ли не светятся самим золотом, обделанные драгоценными камнями. ему даже кажется, что пахнет чем-то дорогим, чем-то, чего он в жизни никогда не видел и не пробовал. ханма лыбится с удовольствием, смотрит, как с жадностью горят глаза ханемии, и его чувство самолюбия возвышается чуть ли не до небес. он сделал ещё один шаг к покорению сердца казуторы, но дальше — больше, поэтому он, как истинный джентльмен, делает все медленно и аккуратно. им приносят шампанское, но ханма знает, что они его на дух переносить не могут — вот бы водку, что жжет горло и внутренности, однако ханма вызывается сам налить жидкость в бокалы, шиканьем прогоняя официанта. у ханемии глаза почти сердечками, он слишком счастливо смотрит на шуджи и ничего не говорит, а ханма уверяет себя в том, что после этого младший уж точно не сможет ревновать его к кому-либо ещё, потому что он на такие жертвы не готов идти снова. они заказывали что-то к столу, ханма неудачливо подкатывал, якобы это были самые романтические штуки, которые он знал, а казутора то и дело, что восхищался всем этим видом. они просидели там часа два, наслаждаясь компанией друг друга, и честно, ханма не знал, что казутора в самом деле интересный человек. он видел и знал его больше как парня для своих интимных потребностей, но ханемия что и в постели непредсказуемый, что и в обычных разговорах — удивляет своим умением разбираться в анатомии. он вообще какой-то разносторонний, любит ехать на иномарках по типу российского москвича, что встречается в японии один на миллион шансов — зато он считает получившиеся фотки в полуразвалившейся машине эстетикой депрессивного эмо-боя. ему до жути нравится слушать музыку, называет себя помешанным меломаном, но само больше он обожает лил пипа, потому что тоже хочет сдохнуть красивой смертью. когда казутора с интересом ожидает ответ ханмы на вопрос, чем же он увлекается, парень не может найти что-либо, кроме разбитых костяшек и чего-нибудь такого, что бы его забавляло. — ну, — неловко тянет он, — обожаю потягивать кальян. казутора на это лишь хихикает. когда стало совсем поздно, они поехали на набережную. луна освещает дорогу и красиво отражается где-то вдалеке моря, холодный воздух сковывает их тела, поэтому ханемия ловко пробрался в объятия вроде как тёплого ханмы. не хочется уходить, только сохранить это спокойствие и молчание, а котором они чувствуют себя достаточно комфортно в компании друг друга. шуджи зарывается пальцами в излюбленные крашенные волосы, а казутора чуть ли не мурчит в подмышку. — ханма, — лениво тянет казутора, чуть ли не стуча челюстями от холода, — поехали, а. романтика романтикой, и красивый вид на небо скрывается в неубранной квартире шуджи, зато открывается самое желаемое в его жизни. ханемия затягивает старшего в долгий чувственный поцелуй, словно извиняясь за предоставленный ущерб в виде разбитых о чужую скулу костяшек, сам садится на большие колени и обнимает крепко-крепко, как бы отвечая, что он тоже его любит. ханма опять дурацкой улыбкой улыбается, но руки кладёт на талию парня, поглаживая бока и задирая одежду пальцами. после того, как шуджи узнал малую из частей казуторы, ему кажется секс в данный момент чем-то правда интимным, особенным и таким ценным, что трепещущее чувство зарождается в области желудка. у казуторы взгляд такой красиво счастливый, удовлетворённый и несколько уставший, он в ответ легко приподнимает уголки своих губ, а после опять тянется к ханме за очередным поцелуем. они сплетают языки и издают характерные звуки, и время длится как-то слишком медленно, но шуджи хочется раствориться в младшем полностью. он подкидывает его и переворачивает на спину, тем самым нависая сверху, сминает губы жадно, кусает и оттягивает, снова спешно стукается зубами и руками блуждает по телу. раздевает, любуется, оставляет метки на коже в самых разных местах. он чувствует себя таким возбуждённым, каким ещё раньше никогда не чувствовал. — ханма... — казутора тянется к старшему и берет его лицо в свои руки. тот неохотно отрывается от живота ханемии и непонимающе смотрит на парня. — давай завтра... я хочу спать. и мило улыбается, а потом одевает белье и укрывается одеялом, заставляя шуджи вновь разочаровано вздохнуть и смириться с тем, какой же казутора бывает непредсказуемым. но он его даже так любит.