Триптих Сальери

Когда все это началось? Когда ненависть начала приносить такое удовольствие? Сальери едва ли мог дать себе ответ на этот вопрос. Всякий раз, стоило ему задаться вопросом: когда же началась его непостижимая и противоречивая одержимость Моцартом, Антонио терялся в словах. Его мысли путались, растекались липкой вязью, опутывавшей его извечно холодный, знаменитый своей непробиваемой рациональностью рассудок. Окружающие его люди непрестанно, сколько Сальери помнил себя, дивились тем противоречиям, что составляли многослойную натуру музыканта. Антонио казался прохладным, сдержанным, знающим себе цену человеком, который никогда не позволял себе лишнего, тем более в свете, никогда не давал себе слабину, даже его музыка, которую многие полагали выражением чувств творца, была плодом отточенных навыков и тщательно закрепленных знаний. То, что действительно волновало творца находило выход давно и далеко уже не в музыке. А волновало ли его что-либо в принципе? До той поры, пока в его руки не попали те злосчастные рукописи, которые новый знакомый, столь отчаянно популярный в высших кругах немецкого общества, не соизволил вручить ему, Антонио, как подарок. Сальери, захваченный оперой, написанной автором этих же рукописей, слишком поглощенный в те чарующие, но обволакивающие сети, которые расставил для него Вольфганг, падая в них невольно (а может, добровольно?) едва ли был способен противиться, стоило ему почувствовать приятную тяжесть занявших его руки листков. Ошибкой было взглянуть в них, не пробегаясь, всматриваясь в испещренные нотами листы, ошибкой. Способен ли был он избежать ее? Добровольно? Нет. Если ад и существует, то Сальери погрузился в него еще на земле с того дня. Стихи, стихи, стихи. Сальери не помнил, когда писал их в последний раз, должно быть еще совсем мальчишкой, романтичным и наивным, только-только осваивающим искусство всерьез. Строки же рвущиеся из него в эти дни были совсем другими: они были лишены пресловутых романтики и наивности, напротив, они будто были призваны облегчить его душу, выразить тот ад, что он носил внутри себя. Я дрожу пораженный красотой Словно в душу вонзился нож. Рана пересекает сердце И я чувствую как радость, так и боль. Стихи не были рифмованными, не были строго, безукоризненно исполнены по правилам. Но Сальери, столь привыкший в выразительной отточенности, не мог не находить в этих рваных, едва ли стилистически связанных строках какого-то извращенного наслаждения. Перечитывая их, вновь и вновь, пытаясь разгадать, что же бередит его душу так упорно и так грешно, он лишь поймал себя на крутящихся точно заведенные часы мыслях. Когда хорошо, от этого только хуже. Когда ты любишь, твоя ненависть понятна. Она приносит удовольствие. Как же сладко страдать. Контрасты, контрасты, контрасты… Хорошо-плохо, любовь-ненависть. Сальери не мог никогда назвать себя однобоко мыслящим человеком, но подобные строки, рвущиеся из его души не имели полутонов. Они были противоречивы, но, в то же время, проясняли все. Поддайся же этим чарам, Пролей слезы… Лить слезы он едва бы стал. Нет, он бы не стал. Не то, чтобы Сальери полагал, что слезы не полагаются сильному человеку, коим он безусловно себя считал. Его жизнь была симфонией реквиема, который было бы впору сыграть сейчас над могилой его рассудка. Вот только те клавиши, звуки которых и составляли мелодию его жизни сейчас безнадежно фальшивили. Что-то будто бы сломалось в них, исковеркалось, нарушив любую упорядоченность, разрушив любой намек на ладность. Сальери, по чести говоря, никогда еще не было столь хорошо. Эйфория, пламя, что он столь тщательно в себе оберегал все эти годы будто бы вырывалось наружу, прожигая намеренно выстроенные стены насквозь. Никогда еще ему не было столь плохо. Пламя не знало удержу, разгораясь и не думая затухать, сжигая вместе со стенами и клочки души. Рассудок твердил ему очевидную истину: Вольфганг Амадей Моцарт лучше тебя, Антонио Сальери. Этот новоявленный музыкант из Зальцбурга, заново возгорающаяся звезда, что когда-то в далеком детстве уже сияла на несвободе – та вершина, которая тебе не по плечу. Впервые рациональные, рассудочные убеждения, которые служили ему опорой все эти годы, были столь же кристально ясны и правдивы, но – едва ли вносили прочность в его стремительно расшатывающийся мир. Эмоции же были не лучше. Антонио с юных лет уверился в том, что собственные чувства лучше держать под замком даже от самого себя, и – только убеждался в собственной правоте. Съедая, напоминая неопровержимое, кружась точно заведенная шарманка, они твердили и твердили, смеясь, смеясь – над ним же: - Когда ты любишь, чувствовать боль – это нормально. Получай же наслаждение, Антонио, плачь, доставь нам удовольствие видеть твои слезы! Впервые ему казалось, что наличие слез – не такой уж и признак слабости. Не такой уж и проигрыш. Если настоящее, подлинное наслаждение заключено в мучениях душевных – есть ли смысл этому противиться? И не познать это наслаждение до конца? Когда ты любишь – это совершенно нормально. Когда ты любишь боль приносит удовольствие. … и Сальери уж точно не собирался его упускать.