Триптих Сальери

В эту ночь его подстерегала бессонница. А вместе с ней безумие. Безумие было на удивление гармоничное и стройное – даже несколько бессмысленное в своей убийственной гармонии. Оно разрывало ему голову ладными звуками, наигрывающимися будто бы сами собой с такой легкостью, словно выпорхнули из-под рук какого-то по-особенному искусного музыканта. …Из-под рук Вольфганга Амадея Моцарта. Сальери не мог не кривиться стоило расслышать это имя, вылетающее столь же легко из уст какой-то жеманной кокетки или очередного придворного сплетника. Пожалуй, ни одна живая душа не изумилась бы, лицезрея его кривляние взаправду, не скрывай он своих эмоций. Все, начиная от императора и заканчивая простолюдинами отчего-то упорно и старательно сравнивали их: они будто были созданы в глазах окружающих затем, чтобы противопоставлять их друг другу: светловолосый весельчак-немец в пестрых костюмах с летящей, извечно танцующей походкой и темноволосый, бесстрастный итальянец, чьи строгие, без претензии на творческое легкомыслие, костюмы, казалось, были призваны сгущать ту печать бремени, что он нес все время. Все время до встречи с ним. Все время и теперь. Я посвящаю свои ночи симфонии реквиема, Убивая с досадой то, что сам посеял Он и прежде нередко бодрствовал по ночам – это не было для Сальери в новинку. Дни его были наполнены работой при императорском дворе, ночи же он предпочитал посвящать своим собственным изысканиям: не тем, что заказывал император, а тем, что подсказало его вдохновение. К несчастью, с недавних пор (угадайте, с каких?) выполнять давно ставшие рутинными сочинения представлялось невозможным. Он посвящал свои ночи симфонии реквиема. Нет, не симфонии. Убийственной симфонии. Медленно сходя с ума, ведомый этой какофонией, ему казалось, будто сжигая себя изнутри завистью каждый день, наблюдая за тем, как кто-то не прилагает ни малейших усилий к тому, к чему он стремился годами, обходя его во всем, Антонио будто и в самом деле наигрывал свой посмертный реквием. Только вот инструментом служил не клавир или же скрипка, а его собственный воспаленный, погрязший в кощунственном грехе разум. Я играю, не касаясь прекрасного, Мой талант играет, как подделка. Буквально все в его руках, прежде как ему казалось искусных и умелых, валилось, фальшивило, звучало как подделка. Чертова подделка все звучала и звучала, наливаясь, усиливаясь в его руках, упивалась своей фальшивостью. Это был бесконечный порочный круг, сизифов труд. Ему казалось, что та подделка, которую столь высоко оценивает император и прочие придворные льстецы, собирает в себе все возможные достоинства копии прекрасного – упорно не касаясь его самого. Сальери было тошно от самого себя. Потому что зависть – одна только зависть – едва ли способна пробудить такое безумие. Потому что здесь было замешано что-то еще. То, что он сам осознал, только лишь взяв в руки листки, испещренные нотами Моцарта, впиваясь в них внимательным взглядом, подписывая себе тем самым приговор. Я признаю, - я проклинаю Всех тех, кто любит. Прежде Сальери не мог сказать, что никогда в своей жизни не любил. В его жизни, вопреки мнению многих, находилось место привязанностям, но сравнилась бы хоть одна из них с той, которая и породила бесконечный, убийственный реквием? Никогда еще его чувства не были столь противоречивы: восхищение-зависть, интерес-отторжение, любовь-ненависть… Симфония, которую он писал, посвящая ей свои ночи, была не просто мелодией. Она была убийственной. Во всех смыслах. Она убивала его изнутри, отравляя своего творца ядом, от которого невыносимо, но едва ли возможно избавиться. Она же подтачивала его больной, извращенный сонмом постыдных желаний рассудок снять все оковы и воплотить самое главное из них в жизнь… Убить его… Заставить замолчать навсегда… Что Сальери впоследствии и сделал. Убил-то-что-любил. Ведь когда хорошо, от этого всегда плохо.