Триптих Сальери

Долой щепетильность! – говорили они. – нужно торжествовать! Голоса, звучавшие отовсюду, перемешивались в его голове, били по слуху своими приподнятыми нотами, которые столь кристально отражали торжество – их собственное. Моцарта не любили многие – любимцев Фортуны, столь ярко ею одаренных, не принимают те, кто тратит на восхождение на придворный Олимп чрезмерно много усилий – но Антонио, глядя на царящий вокруг него балаган, не мог не задаваться вопросом: а не подпевали бы эти соловьи тому, кого сейчас хулят, если бы… Если бы что? - Долой щепетильность! Дайте нам лицезреть ваше торжество, маэстро Сальери! – словно бы так и говорили их взгляды, пронзая своей требовательной веселостью. Антонио знал, в придуманной ими же сказке о доверчивом добре и изворотливом зле, он играет роль злодея, бессердечного, втершегося ветреному гению в доверие, завистника. Они торжествовали и скалились, бросали свои кусачие фразы, ожидая логичное завершение своей сказки. Невдомек лишь им было, что их победитель, которого они вознесли на пьедестал отнюдь не чувствует себя таковым. Что он не смотрит в зеркала. С недавних пор Сальери избегал их. Ему хватало осторожности не занавешивать их тканью – будто бы оплакивая покойника, над могилой которого ему предписывалось торжествовать – но он в который раз ловил себя на мысли, что не способен задерживать свой взгляд на гладком стекле дольше пары секунд. Что-то мистическое, почти потустороннее отторгало это действо, что-то заставляло его отворачиваться, переводя взгляд на что-то другое, отчаянно ища зацепку глазами. Что-то так и подтачивало его изнутри, повторяя, повторяя: - Что ж, ты жертва собственной победы, Сальери… И он не мог не быть согласен. Проигравший победитель, второй ставший первым самым нечестивым из всех возможных путей… Историю пишут победители, но был ли им Сальери? Напишут ли о нем позднее в книгах и что это будут за записи? Победит ли его слава славу Моцарта? То же мистическое предчувствие вторило ему: нет… Чтобы победить историю мало только лишь устранить конкурента. Надо убить его всего, уничтожить малейшую память о нем, растворить его наследие по ветру, чтобы потомкам не досталась ни крупица знаний о твоем враге. Такое под силу лишь государям, только наделенные властью в силе лишить соперника не только самой жизни, но и бессмертия. Сальери государем не был. Более того, не столь уж сильно ему и нужен был этот добытый столь мучительным для его души путем пьедестал. Триумф мимолетен, слава – дурна. Как ни странно, но те листки, испещренные нотами, что Вольфганг Амадей Моцарт вручил ему, шутовски поклонившись в первый день их знакомства, доставляли ему куда как больше удовольствия. Знать, что хотя бы эта часть Моцарта жива доставляло удовлетворение его погрязшей в грехе душе. Может поэтому он продолжал хранить их у себя, не отдавая Констанс Моцарт, к которой как-то заглянул принести соболезнования, на деле же – полюбоваться на развернувшуюся в ее доме картину «Жизнь после Моцарта». Печальная же была картина. Ему не было жаль Констанс Вебер, ничуть. Он едва знал ее, недостаточно знал, чтобы судить горевала ли она по мужу или по тем скромным доходам, что он все же приносил в дом в последние годы жизни. Он не мог винить Констанс за то, что та продала оставшиеся после Вольфганга сочинения – кто знает не поступил бы он также, видя как его детям нечего есть. И все же эти наблюдения только укрепили решимость Антонио не отдавать свой первый и единственный подарок, презентованный Вольфгангом, пусть поначалу и хотелось. Он не искупит свой грех, но ему они нужнее. Действительно, нужнее. Казалось, скорбь вымывала его гордость: остатки той надменности и желания почувствовать свое превосходство, которые и толкнули его на преступление. В конце концов горечь от поражения, абсурдная тоска по своему некогда сопернику, муки совести – кому бы он мог в них признаться? Только лишь Розенбергу, который услышав об этом, ответил лишь хлесткой, по своему обыкновению, фразой: - Лучше быть жертвой собственной победы, нежели королем глупых грез. На что Сальери мог бы ответить: не лучше ли быть королем грез, но – королем, а не пешечной марионеткой, возведенной на престол глупыми соловьями? Стоило ли становится жертвой собственной победы, чтобы в конечном итоге проиграть – не Вольфгангу – а самой Истории? Стоило ли вообще тягаться с ней в этой непосильной схватке? Сальери определенно мог дать ответ на эти вопросы.