Unfounded Symphony

Когда Шлатт потерял свою первую жизнь, он не беспокоился об этом. Он проснулся на железнодорожной платформе и подумал «Ну вот, это случилось.» Он определенно был мертв, а не забрел куда-то в приступе лунатизма, потому что Уилбур рассказывал ему, как на самом деле выглядит смерть. И смерть была очень похожа на смутно сумеречную железнодорожную станцию, где нет никого кроме теней и бесчисленного количества механических ворон. Шлатт закатал рукава. Одно из трех сердец на его запястье было разбито. Да. Он мертв. Он умер во сне – вероятно, из-за сердечного приступа, учитывая его дерьмовое здоровье. Но он должен был просто проснуться, только теперь с двумя жизнями. – Эй! – Шлатт постучал в окошко билетера. – Эй, как, черт возьми, мне уйти отсюда? Механическая ворона в зеленой шляпе щелкала когтистыми лапами по кнопкам пишущей машинки. Маленький механизм что-то печатал или пытался напечатать – как только у Шлатта получилось распознать там собственное имя, машина, заикаясь, остановилась. Ворона посмотрела на него, наклонив голову. – Во мне сидит какой-то демон, – глухо сказал Шлатт. – Если это что-то объяснит… Ворона щелкнула клювом, подалась вперед и резко клюнула его в руку, ровно настолько, чтобы пустить кровь. – Сукин сын! – Рявкнул Шлатт, отпрыгивая. – Какого хрена, чувак? Ворона вытащила из раны в его руке целую красную ленту, а затем зарядила эту ленту на место бумаги в своей пишущей машинке и начала вплетать печатную бессмыслицу на его крови. Наверное. На самом деле Шлатт не очень хорошо помнит эту часть. Все, что он знает, это то, как он проснулся однажды, у него было на одну жизнь меньше, а видение бледных цветущих полей и бесконечного железнодорожного полотна оседало в сознании как самый обычный сон. Возможно, теперь в его душу вбит какой-то некромантский чит-код, но в остальном у него все отлично. Подозрительно отлично. Даже его голова в последнее время была на удивление ясной. Странный чужеродный туман, который Шлатт за поселение 10 лет научился принимать как данность, внезапно рассеялся и, казалось, даже не собирался возвращаться, сколько бы он ни околачивался возле Уилбура. И он знает, что этот туман появился из-за Уилбура. И он знает, что это не вина его друга, потому что это не то, что можно просто выключить щелчком пальцев. Но теперь оно исчезло, и… … и Шлатт начинает замечать кое-что. Например, насколько сильно зол Уилбур сегодня, когда он выходит на главную площадь Л’Манбурга. – ПОСМОТРИТЕ НА ЭТО! – Кричит элитриец, размахивая письмом с печатью Дома Знаний на его обратной стороне. – ПОСМОТРИТЕ, ЧТО О ВАС ДУМАЮТ ВАШИ УВАЖАЕМЫЕ ПРАВИТЕЛИ! – Его кулак яростно сжимает бумагу. – ОНИ НАЗЫВАЮТ НАС ВОРАМИ! Толпа ахает. – ДИКАРЯМИ! – Продолжает Уилбур. Толпа наполняется презрительным шепотом, как море перед надвигающимся штормом. Уилбур переводит дыхание. – Паразиты, – тихо говорит он. – Духи, маскирующиеся под людей. И Шлатт видит, как толпа замирает, переваривая его слова. Как часовой механизм, как алхимическая реакция, как неизбежный неудержимый импульс. Он на мгновение даже задумывается, не подделано ли письмо – не написал ли его сам Уилбур, чтобы развернуть очередной ужасный спектакль, чтобы добавить огня в и без того буйный в последнее время политический котел. Но когда это мгновение проходит, Шлатт понимает, что Уилбур бы никогда не оскорбил своего ребенка именно таким образом, даже косвенно. Уилбур честен, и, что самое страшное, он честен в своем гневе, разливающимся по толпе, очень быстро превращающимся в острую и пылкую ярость. – ДИКАРИ И ПАРАЗИТЫ! – Кричит Уилбур в толпу. – Если им нужны дикари, то их они и получат! (Краем глаза Шлатт видит нескольких королевских гвардейцев, один из которых отчаянно шепчет что-то в свой коммуникатор.) – ЕСЛИ ОНИ ТАК СИЛЬНО ХОТЯТ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ Л’МАНБУРГА, – гневается Уилбур. – ТО МЫ ЗАСТАВИМ ИХ ПОЖАЛЕТЬ ОБ ЭТОМ!