Когда смолкает музыка

      Последние дни, проведённые в доме Эрика, проходили прекрасно: они занимались, пели, общались на самые разные темы; Эрик играл ей отрывки из произведений, о которых она раньше никогда не слышала: то была совсем иная музыка, отличная от той, что исполняли в Опере — это было нечто совсем другое, захватывающее, пронзительное. Эрик объяснял ей значение каждой незнакомой мелодии и рассказывал историю её создания. То были разнообразные творения великих композиторов и даже восточные песни, смысл которых она уж точно никогда бы не поняла без его помощи и глубоких знаний о восточной культуре. Кристин удивлялась, откуда он знает всё это, но Эрик лишь кивал в сторону библиотеки, содержание которой было ещё сложнее для неё, чем музыка, которую он играл. Кристин порой пыталась почитать что-нибудь оттуда, когда Эрик отлучался из дома, но то были либо произведения на незнакомом ей языке, либо что-то узконаправленное, что было ей совершенно неведомо. Да и если даже она бы нашла здесь что-то доступное, то всё равно не смогла бы этим удовлетвориться: с Эриком ей в любом случае было куда интереснее. Порой они выходили на улицу, чтобы прогуляться. Прогулки их совершались в закрытой карете, и Эрик всегда сидел в глубине, когда Кристин выглядывала в окно, наслаждаясь свежим воздухом. Тайна его маски всё ещё будоражила её воображение, но ей так не хотелось портить ту связь, которая установилась между ними, ставить под сомнение доверие, которое он к ней испытывал: Эрик не раз замечал, что она первая желанная гостья в его доме. Кристин не задумывалась о том, кем были гости нежеланные и что с ними сталось, но Эрик ясно дал понять, что он не хочет видеть у себя никого, кроме неё. Это не могло не льстить ей: она ведь, получается, была особенной. А раньше ей казалось, что для своего учителя она лишь очередная ученица.        Но ничто хорошее, видимо, не может длиться долго или, по крайней мере, не может быть безупречным до конца. Кристин любила их прогулки, хотя они и совершались только в вечернее или ночное время, когда улицы достаточно темны. Эрик, как правило, был молчалив и замкнут, лишь наблюдал за ней из угла салона, пока она рассматривала пробегающие пейзажи и вид города. Она могла не беспокоиться, что кто-то её узнает: людей во время их вылазок на улице было мало, да и никто бы не стал заглядывать в окно кареты в неприличной попытке понять, кто там находится. И только один человек расссматривал каждую женщину в проезжающем экипаже. Кристин никак не ожидала увидеть Рауля, который, как она знала, давно уехал за пределы Парижа и больше не предпринимал попыток найти её. Кристин была спокойна, поскольку считала, что располагает некоторым временем до возвращения Рауля и начала работы в Опере. Однако юноша несколько изменил и даже попортил её надежды. Его оклик так внезапно оглушил её, что она не нашла ничего лучше, как скорее опустить окно и скрыться. Тут же в тёмном углу салона возникло оживление: Эрик недовольно вздохнул и приказал кучеру хлестнуть лошадей. Это заставило Кристин начать волноваться о проблеме куда большей, чем навязчивое внимание Рауля: ревность Эрика.       Как только они вернулись домой, он не замедлил сказать:       — Кажется, я знаю юношу, который окликнул вас, — его голос звучал ровно и даже слишком спокойно, но Кристин по опыту знала, что это значит: он так лишь сдерживает свои реальные эмоции, а на деле в его душе может происходить всё, что угодно, вплоть до разрушительной бури.       — Да, Рауль вернулся так неожиданно. Я не знаю, чего он хотел, — Кристин скинула с плеч тёплую накидку и уложила её на стул, принявшись усердно расправлять складки. Смотреть в золотые глаза Эрика совсем не хотелось.       — И всё же, он что-то хотел. Он кричал ваше имя с таким жаром… Напомните, как его зовут?       — Виконт Рауль де Шаньи.       — И вы, судя по всему, знакомы с ним давно.       — Да, он… Друг моего детства, с которым я очень давно потеряла связь. И вот мы снова встретились.       — Должно быть, это сильно волнует вас.       — С чего вы взяли? Вовсе нет.       — Мне казалось, что встреча с далёким и дорогим другом всегда вызывает сильные эмоции. Особенно если дело касается юноши и девушки.       — Ну что ж… Рауль мне дорог, но мне совсем не хочется падать в его объятия. У меня даже не было возможности толком с ним поговорить.       — Быть может, мне стоит предоставить вам таковую?       — Эрик… — Кристин повернулась к нему, заглядывая в его глаза: невозмутимые, даже безразличные. Но с каким-то лихорадочным блеском на самом дне. Он едва заметно вздрогнул, стоило ей назвать его имя. — Это имя заставляет меня думать, не связаны ли вы как-то со Скандинавией.       — Это имя — лишь моя прихоть, — отмахнулся Эрик. Он видимо ожидал услышать что-то другое. — Я выбрал его, потому что оно мне понравилось.       — Значит, родители назвали вас по-другому?       — Не стоит говорить о родителях, дитя моё. Ни тебе, ни мне эти разговоры ничего приятного не доставляют, — в последнее время с её молчаливого согласия Эрик часто обращался к ней на «ты». И теперь, когда он снова обратился к ней так, Кристин поняла: он стал немного смягчаться. — А я, если помнишь, обещал, что буду хорошим хозяином и не доставлю тебе неудовольствия.       — Что ж, в таком случае, нам стоит перестать говорить о Рауле, — с улыбкой сказала Кристин. Ей всегда нравилось ловить его на его собственных словах и наблюдать, как он хмурится и усмехается на её находчивость. То же произошло и сейчас.       — Что ж, хорошо. Этот вечер действительно слишком прекрасен, чтобы портить его таким пустяком, правда? Я просто забыл, насколько впечатлительны и мечтательны могут быть красивые юноши, когда влюблены в не менее красивую девушку.       — Что вы говорите? — Кристин смущённо покраснела. — Рауль не влюблён в меня.       — Ах, как же, наивное дитя, конечно влюблён. По самые уши увяз в романтических мечтах о тебе, милое создание, — его слова звучали, как издёвка, так что в Кристин даже на мгновение поднялась злость. Но она тут же притихла, сменившись холодным самообладанием.       — Ну что ж, даже если так, я всё равно не побегу за ним прямо сейчас выяснять отношения. Я бы лучше провела остаток дня с вами, слушая что-нибудь из вашей музыки. Вы же сочиняете, правда? Когда я просыпаюсь, я слышу, как вы наигрываете что-то, что никогда не показываете мне.       — Это лишь опера, над которой я работаю, — он повёл плечами, будто бы это что-то не слишком важное — хотя Кристин знала, как усердно он трудится и как порой бьётся над одним моментом несколько часов: порой она пользовалась тем, насколько он поглощён работой, и, затаившись в своей спальне, притихнув на постели, с немым восхищением слушала музыку, которая даже в не готовом виде вызывала трепет. — Она ещё не готова, я разрабатываю её уже несколько лет. Это моё фундаментальное произведение, если хотите. «Торжествующий Дон Жуан».       — Дон Жуан?..       — Да, не стоит путать с уже известной оперой Моцарта. Моя не имеет к этому никакого отношения, — с некоторым пренебрежением произнёс Эрик.       — Быть может, сыграете что-то оттуда сейчас?       — Ещё не время, — коротко отозвался Эрик и вдруг замер, прислушиваясь. — Но постой… Ты слышишь? У нас гости.       — Гости? О чём вы? — Кристин всерьёз заволновалась. Тревожная мысль закралась в разум: вдруг Рауль как-то нашёл их?..       — Думаю, мне стоит встретить незваного пришельца и показать ему выход, — со скрываемой за внешним спокойствием угрозой проговорил Эрик. — Я ведь говорил, что мне никто тут не нужен. Разве я виноват, если буду грубым?       — Но вы же не будете слишком невежливым, правда? — в волнении спросила Кристин. Она понимала, что он не возьмёт её с собой, как бы она ни просила. И тем больше беспокойство захватывало её сердце.       — Конечно, дитя моё. Разве я давал повод усомниться в моих манерах? Но мне пора, кому-то действительно нужно срочно помочь выйти из подземелий, а ты лучше отправляйся спать, время позднее, — и с этими словами он ушёл, оставив Кристин теряться в страшных догадках.       Умом она понимала, что Рауль бы не смог их найти: оперные подземелья слишком запутанны, даже первый нижний этаж под сценой имеет сложное устройство, что уж говорить об остальных четырёх. К тому же, ему бы просто не хватило времени, чтобы так быстро добраться до них. Однако иррациональный страх за неразумного юношу всё равно не давал ей покоя. Если не сейчас, то потом Рауль будет докапываться до истины, и Кристин неминуемо придётся разбираться во всём этом. Ей придётся совладать с двумя пылко влюблёнными мужчинами, ведь хоть Эрик больше ни словом не намекнул на свои чувства, она знала: он ждёт от неё ответа, и конечно, ответа положительного. Влюблённость же Рауля не была бы для неё удивлением, если бы она не старалась упорно убедить себя в том, что между ними всё в порядке, что она не держит его в неведении и что у него нет никаких причин искать её. Всё это было слишком сложно для неё. Она не знала и не понимала, что делать с эмоциями и переживаниями других людей, которые ещё и сделали её ответственной за их чувства, хотя она не давала повода обманываться. Впрочем, единственный, кто обманывался в этой ситуации — Рауль, ведь не с ним она проводила всё своё свободное время последний год, не с ним она чувствовала себя живой и наполненной, и уж точно не он рождал в ней чувства, которые для неё самой пока оставались непонятными и противоречивыми.

***

      День выдался напряжённым и утомительным: костюмершам необходимо было привести в порядок все сценические наряды, обувь и парики, а также различные мелочи. Всё это занимало немало времени, и труды девушек продолжались уже вторую неделю. Элоиза, конечно же, помогала модисткам в перерывах между своей работой, которой, благо, было куда меньше, чем в период активности Оперы. Перерыв между сезонами всегда был для неё любимым периодом года: хлопот для обслуги практически не было, и можно было заняться любимым делом в свободное время. До позднего вечера провозившись в тканях, Элоиза с чувством усталости, но полного удовлетворения закончила работу и, пока остальные девушки собирались, решила подождать их у служебного выхода. По одной девушкам было бы опасно возвращаться по домам, так что они всегда ждали друг друга, если задерживались, и шли по улице вместе.       Элоиза спустилась на первый этаж служебного крыла и вышла в небольшую парадную. Одна лестница спускалась в коридор цокольного этажа, который вёл к конюшням, другая же, уже и длиннее, вела ко входу в подвалы. Именно оттуда Элоиза услышала какой-то грохот и замерла. По всей видимости, кто-то хлопнул железной дверью, что вела в подвал, и тут же упал на пол. Прислушавшись, она больше ничего не уловила и, немного поколебавшись, всё же спустилась из парадной и подошла к узкой лестнице, что уходила ещё ниже и заворачивала налево, растворяясь в полумраке тускло освещённого коридорчика, что вёл к двери. Таким образом, она не могла увидеть, что за человек находился у двери.       — Кто здесь? — спросила Элоиза, но ответом ей был лишь сдавленный кашель.       Набравшись смелости, она всё же прошла дальше и, спустившись в коридор, увидела мужчину, что сидел на полу, откинувшись спиной на стену, и пытался отдышаться. Вглядевшись, она узнала в мужчине Перса — того самого эксцентричного иностранца, которого часто можно было встретить в Опере. Заметив её, он всполошился, вскочил на ноги, и Элоиза увидела, что он полностью промок.       — Так это вы… Разве вам не запрещено появляться в служебных помещениях Оперы?       Перс было хотел что-то сказать, как вдруг со стороны парадной послышался шум и гомон девичьих голосов, и в следующее мгновение Элоиза была утянута за руку в тёмный коридор. Она готова была закричать, но он предвосхитил её порыв сбивчивым полушёпотом:       — Прошу вас, не выдавайте меня! Я еле оторвался от крысолова, а ещё тот человек следит за мной постоянно, и я не должен попадаться ему на глаза.       Элоиза насупилась и опустила руку в карман платья, где уже нащупала ножницы. Если он задумает применить к ней насилие, она готова будет защищаться. И хоть Перс со своими мягкими зелёными глазами и перепуганным лицом не был похож на мужчину, способного навредить женщине, всё же его лихорадочная отчаянность настораживала её.       — Вы нарушили запрет, мсье, — прошептала девушка. — Жерар объяснил нам, что за вами нужно посматривать, и приказал докладывать ему немедленно, если мы увидим вас вблизи подвалов.       — Жерар? Вы имеете в виду человека в войлочной шляпе? Этого дарогу местного розлива?       — Да, это он, — ответила Элоиза, хотя не знала слова «дарога».       Девушки стали окликать Элоизу, но та, видя умоляющий, взволнованный взгляд напротив себя, поджала губы. Её подруги ещё подождали какое-то время, после чего ушли восвояси. Перс перевёл дух, а вот Элоиза и не собиралась отступать:       — Жерар очень не любит, когда посторонние шастают там, где им не положено. Так ещё и попадают в какие-то передряги, — она оглядела его с головы до ног, мокрого и продрогшего.       — О, мадемуазель, если бы вы знали, в какую передрягу я попал! Притом очень давно, — он коротко и беззвучно рассмеялся, но вдруг снова стал серьёзен. — Поверьте мне, мадемуазель, я брожу по подвалам не из праздного любопытства. Но в силу обстоятельств не могу никому объяснить причины своего поведения. Однако просто поверьте мне, сдав меня мсье Жерару, вы, возможно, обречёте множество «представителей рода человеческого» на ужасные беды!       — Вы говорите загадками, мсье, — Элоиза была не из тех, кого легко убедить в чём-то. — Неужели вы рыщете в подвалах в поисках Призрака Оперы? Если это так, то вы должны понимать, что это всё россказни.       — Если бы всё дело было в бестелесном духе, — он улыбнулся с печалью, причина которой ей была совершенно не ясна. — Если бы только проблема действительно была лишь в приведении. Но ради всего святого… как ваше имя?       — Элоиза Дюран, — бесстрастно ответила девушка, вскинув подбородок. Её полное имя всегда напоминало ей о её происхождении.       — Так вот, мадемуазель Дюран, ради всего святого, прошу — нет — я заклинаю вас: не выдавайте меня мсье Жерару, потому что от этого зависят многие жизни, как бы странно это ни звучало. Но ведь лучше поверить сумасбродному иностранцу, чем убедиться на собственном опыте, насколько он был прав, не так ли?       — Я не понимаю, о чём…       Слова Элоизы были прерваны тяжёлыми шагами наверху и звяканьем, по всей видимости, огромной связки ключей. Небольшая тень поползла по лестнице, постепенно увеличиваясь. То был Жерар. Они услышали, как он спускается по лестнице прямиком к ним. Элоиза среагировала немедленно: выпрыгнула из их укрытия, поднялась на верхний пролёт лестницы и наконец предстала перед удивлённым Жераром.       — Добрый вечер, Жерар!       — Добрый вечер, Элоиза, — хмуро пробасил мужчина. — Что вы здесь делаете? Да ещё в такое время, — по его мрачному лицу проскользнуло подозрение.       — Моя шляпка упала и укатилась сюда, — объяснила она, указывая на серую шляпку, которая и впрямь венчала её голову. — Мы с девочками работали допоздна, и я совсем устала — ничего не соображаю, вот и искала её битых десять минут в кромешной тьме, — и она стукнула себя по лбу, весело усмехнувшись.       Жерар лишь угрюмо хмыкнул и было хотел пройти вперёд, к подвалу, но Элоиза преградила ему путь.       — Ах, Жерар, я совсем забыла!       — Что ещё? Элоиза, у меня нет времени искать ваши шляпки да булавки.       — Нет-нет, что вы, я не об этом. Вы же говорили мне следить за тем странным иностранцем?       — Да… видели что-то?       — Когда я выходила из костюмерной, то увидела, как он пытается пробраться в помещения под сценой. Я окликнула его, но он тут же исчез где-то за кулисами. Я как раз пыталась найти вас и сказать об этом.       — Давно это было?       — Ну… думаю, где-то полчаса назад. Может, он ещё не успел далеко пробраться?       Жерар прорычал какое-то грязное ругательство и развернулся в противоположную сторону, убегая наверх.       — А вы, как всегда, очень вежливы, — тихо проговорила ему вслед Элоиза, хмыкнув.       Когда его шаги стихли, она услышала за спиной:       — Спасибо!       Элоиза обернулась к Персу, нахмурившись.       — Из-за вас мне придётся идти домой одной.       — Не придётся, я закажу вам экипаж, спасительница моя и многих других, — с улыбкой произнёс он. — Я бы проводил вас сам, но, как вы успели заметить, мой внешний вид сейчас оставляет желать лучшего.       Таким образом, Элоиза отправилась домой в карете. За некоторое расстояние до дома, где она снимала комнату, девушка высадилась и дошла пешком. Если бы хозяйка квартиры увидела, что её квартирантка прибыла к дому в личном экипаже, то непременно если бы не начала допрос с пристрастием, так уж точно подумала бы что-то худое. Элоиза вошла в свою комнату и рухнула на постель. Она всё размышляла о странном Персе. В Опере поговаривали, что у него дурной глаз, но Элоизе никогда не были близки суеверия. Напротив, она считала, что глаза у него красивые и очень выразительные. Настолько, что она видела в них и страх, и злость, и недоумение — будто бы он бился над какой-то загадкой и всё никак не мог её разрешить. И загадка эта настолько ему важна, что он ни перед чем не остановится, чтобы её разгадать. Для Элоизы же единственной загадкой был сам Перс. Этот странный человек из далёкой страны: чужой для всех, одинокий и потерянный. В этом они были похожи. И, возможно, это именно то, что заставило её помочь ему.