Когда смолкает музыка

      Разумеется, Кристин не смогла выполнить мягкий приказ Эрика отправляться спать. Она честно попыталась уснуть, но никак не могла перестать думать о том, что происходит сейчас у озера — или где-либо ещё, где есть его потайные ходы. В целом, Кристин волновало очень многое: почему он вынужден жить здесь, как ему удалось построить этот дом, кто он такой, что он делает прямо сейчас и с кем, зачем он носит маску… У Кристин было множество причин переживать, самое меньшее, за свою безопасность, но она позволила себе забыться в эти последние дни и не задумываться ни о чём. Но нельзя бесконечно игнорировать реальность, как бы сильно этого ни хотелось.       Время, проведённое в доме Эрика, было лучшим за несколько лет, что прошли с момента болезни, а потом и смерти её отца. С Эриком она забыла обо всех своих страданиях, о боли и одиночестве, которые разъедали её так долго. Но она не могла отрицать, что Эрик полон загадок, причём загадок подчас опасных. Она не могла не понимать, что есть что-то странное, неправильное и тёмное в том, что он живёт под Оперой затворником, не известным для внешнего мира. Или… Кристин похолодела от мыслей, которые упорно не пускала в свою голову раньше. Она уже успела убедиться в том, насколько Эрик гениален не только по части музыки, но и маскировки. Очевидно, что все эти лабиринты и тайные ходы не были задуманы Гарнье при проектировании здания. Лишь темницы, выкопанные во времена Коммуны, были известны людям. Дом же Эрика определённо оставался для всех скрытым. Всё это не могло не вызывать подозрений. И Кристин подозревала, действительно подозревала что-то страшное, жуткое, что витало по всей Опере с благоговейным шёпотом «Призрак Оперы!»       Но признать в Эрике Призрака Оперы значило заподозрить его в смерти Жозефа Бюке и других деяниях, приписываемых злодею. Именно поэтому Кристин так избегала всех этих размышлений — ведь они омрачали её с ним отношения тревожащими сомнениями. А Эрик всегда видит, если её что-то беспокоит. Её мысли, эмоции — всё это читается у неё на лице. У него же открыты только глаза и вечно поджатые губы, но и со всем этим она едва ли может его разгадать.       Чутким слухом, обострённым от напряжения всех чувств, она уловила, что он вернулся. Кристин как можно тише слезла с постели, подошла к двери, по обыкновению слегка приоткрытой, и выглянула через щёлочку. Эрик был хмур и чем-то недоволен, но самое примечательное было в том, что вода обильно стекала с его тела, ставшего ещё более тонким из-за плотно прилипшей к нему одежды. Он прошёл в свою комнату — одну из тех, что ей было запрещено посещать, как и ту, что была за железной дверью справа от неё — на мгновение она увидела, что скрывается внутри: мебели почти не было, а вот по центру стояло что-то, вовсе не похожее на кровать, нечто чёрное и продолговатое. Но у Кристин не было времени понять, что именно, поскольку Эрик прошёл внутрь и закрыл дверь. Ступая босыми ногами по каменному полу, она в медлительной нерешительности прошла к его комнате и, отринув угрызения совести, наклонилась к замочной скважине. В глубине стоял Эрик, что уже надевал чистую сухую рубашку, и на мгновение она увидела его кожу — серую, жёсткую, искромсанную шрамами, что шли от шеи и спускались дальше по спине. Она невольно отвела взгляд и заметила чёрный гроб, что стоял за ним. Кристин ахнула, отшатнулась от двери и прижалась к стене, зажав рот рукой.       — Любопытство — не плохая черта, но чрезмерное любопытство — уже проблема.       Она не заметила, когда он успел выйти, полностью одетый, с маской на лице и перчатками на руках, которые сейчас были скрещены на груди. Глаза его обжигали, пронзали её укором.       — Вам не спится, мадемуазель? — снова этот пугающе ледяной тон, обманчиво безразличный. — Или я разбудил вас?       — Я… Я лишь беспокоилась о том, что… Я…       — Думали, я сделал что-то плохое? Но я ведь уже отлучался и оставлял вас одну, и вас не тревожило то, что у меня есть дела.       — Эрик, я бы хотела лечь спать, раз вы вернулись… — пролепетала Кристин, уже готовая тут же уйти.       — О нет, так легко? Не теперь. Что вас тревожит, Кристин? Неужели юный виконт всё-таки разволновал ваши чувства?       — Это совсем не так, вы же знаете…       — Вы следили за мной, — грубо отрезал Эрик. — Вам понравилось то, что вы увидели?       — Я ничего не видела, — неуверенно соврала Кристин, но в ответ услышала холодную усмешку.       — Я сплю в гробу, чтобы привыкнуть к смерти. Мы все должны спокойно относиться к вечности. Если хотите, я могу обеспечить один для вас. Хотите, Кристин?       — Эрик, пожалуйста…       — Да, я вовсе не прекрасный юноша со светлой кожей и грустными глазами. Я не будоражу воображение меланхоличным видом мечтателя. Я — тайна, разгадка которой вам не придётся по душе. И всё же ваше природное, чисто женское любопытство не оставляет нам шанса быть, как все. Вы земная женщина, Кристин, и вам нужен земной мужчина, а не человек, принадлежащий смерти. Я живу в смерти, Кристин, а вы — в жизни. Есть ли у меня шанс получить вас живой?       — Это ведь вы — Призрак Оперы? — она не знала, как понимать его слова, знала только, что этот вопрос надо задать. Хотя всё и так очевидно.       — Какое пафосное название, не так ли? Совсем не отражает сути. Ангел музыки нравится мне куда больше. А вам?       — И мне, Эрик, и мне, — закивала Кристин, стараясь не дрожать под его огненным взглядом.       — Вы видите? Стоило лишь немного приподнять завесу, и вы уже смотрите на меня, как загнанная лань. Говорят, страх сродни уважению. А уважение близко к любви. И вы полюбите меня, Кристин! Вы сможете полюбить.       Она не могла больше это слушать. Лучше бы она заставила себя уснуть! Кристин шагнула в сторону, попыталась скрыться в спальне, но Эрик схватил её за плечи и заставил развернуться к себе.       — Вы хотите знать, насколько правдивы сказки про Призрака Оперы? Хотите знать, как Эрик живёт в мире, который желает его убить? Во враждебном, опасном мире, полном угроз и боли? Вам известно, что я делаю с теми, кто пытается узнать об Эрике больше, чем ему нужно знать? Не беспокойся, дитя моё, тебе это не грозит, ты желанная гостья в моём доме, но мы ведь обсуждали правила. Секреты Эрика не касаются никого, кроме него самого, да? Но женщины так любопытны! Я могу простить тебе многое, но это единственное исключение из жестоких законов жизни Эрика. Другие же прощения не достойны. И люди должны знать, что их ждёт за попытки узнать больше, чем разрешено!       — Эрик! — вскрикнула Кристин в исступлённом отчаянии, стараясь высвободиться из стальной хватки его рук, цепляясь за них, сжимая.       — Да, ангел мой? Вы переживали, не навредил ли я вашему милому другу, разве не так? Так вот: нет, не он был на озере, потому что я отпустил того, кто туда пожаловал — а с виконтом такого категорически не могло бы случиться! Если бы это был глупый юный виконт, нас ждала бы дуэль, потому что его пылкое сердце жаждет совершить отмщение за вас!       — Эрик, пожалуйста! Рауль здесь не причём!       — Как же? А мне кажется, всё дело только в нём. Скажите, разве вы не любите его? Разве он не успел вскружить вам голову, как любой юный повеса с красивым лицом и лощёным костюмом? Он разрушил наше спокойствие, но, быть может, не зря? Ответьте мне, Кристин, этого вы хотели с самого начала?!       Ей было больно, страшно; она была перепугана и растеряна. Она не знала, что ему сказать, она лишь хотела, чтобы это скорее закончилось. Кристин заглянула в его глаза — прямо и уверенно. Как она могла понять причину столь сильного гнева, если не видела её? В конце концов, она уже начала нарушать его запреты, и он и так зол на неё, о чём теперь жалеть?       Маска сорвалась неожиданно просто, и столь же неожиданно перед ней предстало лицо, похожее на то, которое она уже видела однажды: лицо смерти. Его горящие глаза сверкали в глубине тёмных глазниц, щёки впали, вместо носа зияла чёрная дыра, кое-где виднелись глубокие шрамы, тянущиеся вниз, под ворот рубашки, ещё больше обезображивающие его лицо. С её губ сорвался крик ужаса. Эрик же взвыл, точно раненый зверь, и оттолкнул её. Кристин упала на пол, закрылась руками. Жуткие воспоминания воскресли в ней. Уродливый труп в глубине отцовской спальни, запах лекарств и холодные руки врача, словно готовые утащить прямо в преисподнюю. Её накрыла истерика и била дрожь.       — Так теперь ты плачешь! — воскликнул Эрик вне себя от ярости. — Ты плачешь, но разве ты не хотела увидеть бедного Эрика? Уродливый мертвец, который обожает и боготворит земную женщину! Ты узрела лицо самой смерти, заглянула в адскую бездну и чего ты ожидала? Ты увидела монстра и теперь навсегда останешься здесь! Проклятое женское любопытство!       Кристин слышала, как он громит всё вокруг себя, как разбиваются о пол предметы, как грохочет его гнев; слышала страшные угрозы в адрес всего мира и какой-то бессвязный безумный бред — но не смела поднять головы. Она снова стала напуганной девочкой, находящейся в руках Смерти, она вернулась в день, когда жизнь переломилась. Кажется, она и сама кричала что-то, только каждое слово тонуло в забытьи паники и страха. Но что бы она ни говорила, это заставило его остановиться. Всё вдруг закончилось, в комнате повисла пугающая тишина, прерывающаяся лишь её всхлипываниями. Эрик притих и не издавал ни звука. Она не знала, сколько так прошло времени.       — Я пообещал вам быть хорошим, — произнёс Эрик. Его голос звучал по-настоящему мирно и спокойно, но с какой-то горечью, скорбью. — Прошу вас, хватит плакать. Взгляните на меня, Кристин, я надел маску.       Его руки нежно коснулись её запястий и бережно развели их в стороны. Кристин подняла на него заплаканное лицо и встретилась с его печальными золотыми глазами, смотрящими с сожалением и мукой. Он сидел перед ней на коленях, слегка наклонившись, и ловил её взгляд.       — Простите меня… — только и выдавила Кристин, всхлипнув. — Я не хотела, я лишь…       — Как я и сказал, вам прощается многое, — он горько усмехнулся.       — Мне так жаль, так жаль… я предала вас, Учитель! Но я просто не знала, как мне быть. Я увидела ваше лицо, и клянусь, что больше никогда не повторю ничего подобного. Я всё поняла. Вы несчастны, Эрик! И мне так жаль, что вы здесь совсем один…       Её сердце преисполнилось к нему подлинной, настоящей жалости. Теперь ясно, почему он скрывается ото всех, почему вынужден жить в могиле и защищаться от любого, кто попытается проникнуть в его убежище. Почему он так ревнует её к Раулю, почему он так страшен в гневе. Почему его музыка так трогательна и глубока, а голос — такой чарующий. Вот, кем был её учитель: несчастный изгой, осуждённый самой жизнью скрываться от всего мира. Она даже представить не могла, чего он мог натерпеться, что сделало его таким нелюдимым и жестоким. Бедный, бедный Эрик!       Его взгляд выражал недоумение. Она плакала, но уже не от страха, а от жалости к нему. Эрик не мог поверить, что кто-то способен жалеть его без того, чтобы ненавидеть и бояться. И она, конечно же, боялась, но уж точно не ненавидела. Она не отвергала его прикосновения, не умоляла отойти от неё. Поэтому он притянул её руки к себе и стал покрывать лихорадочными поцелуями, невесомо касаясь кончиков пальцев и внутренней стороны ладоней. Кристин не решалась прервать или тронуть его и лишь смотрела, как злость и гнев трансформируются в обожание и преклонение. Он шептал слова любви, мольбы и сожалений, что напугал её.       — Вы натерпелись сегодня, — сказал он, наконец совладав с собой. — Я должен заварить вам чего-нибудь успокаивающего и уложить спать, — Эрик поднялся и помог встать ей.       Кристин пыталась забыть ту ночь. Ей так хотелось, чтобы они могли провести как можно больше времени вместе. Но глупо притворяться, что ничего не произошло. Эрик тоже старался вести себя как ни в чём не бывало, но Кристин не могла не видеть, как он осторожен и хмур. Он словно боялся, что что-то вновь пойдёт не так. Они даже перестали выбираться на улицу. Кристин тоже не могла забыть лицо под маской, хотя Эрик больше её не снимал. Как бы она ни храбрилась, как бы ни жалела его, она не могла забыть. И Эрик это понимал.       — Вы должны уйти, Кристин. Нам обоим следует отдохнуть, — сказал он как-то, вставая из-за органа. — Я обещал отпустить вас. Вы можете вернуться, когда вам захочется, но я знаю, что сейчас вы не хотите здесь находиться.       Кристин не стала возражать. Ей было очень горько оттого, что их очное знакомство закончилось вот так. Уходя от него, она не знала, сможет ли вернуться. Все мысли спутались. Страх, сомнения, отвращение, жалость, нежность и… любовь — всё перемешалось. Она так и не поняла, что увидела тогда в подземельях — ужасного злодея, жаждущего отомстить всем людям за своё уродство или же потерянного, несчастного человека, сердце которого слишком велико, чтобы быть запертым в подвале? Она не могла избавиться от противного, скользкого чувства омерзения, поднимавшегося в ней каждый раз, когда она вспоминала его лицо. И в то же время жалость затапливала её сердце — жалость, перемешанная с отвращением. Кристин ненавидела себя за это. После всего, что он сделал для неё, как она может быть такой скверной? После того, как он открылся ей, признался в своих чувствах, доверился ей. Ей просто не следовало срывать с него маску — тогда бы всё было хорошо. Она пыталась убедить себя в этом, но что толку? Она бы не смогла обманывать себя вечно.       Придя в свою комнату впервые за долгое время, Кристин опустилась в постель, обессиленная, разбитая. Она легла на живот и уткнулась щекой в подушку. Немые слёзы покатились по лицу. Она всё испортила. Зачем, зачем она вообще всё это начала? Всё должно было быть не так. И чем больше она утопала в самобичевании, чем больше терзала себя ненавистью и виной, тем больше ей хотелось освободиться, забыть обо всём, перенестись далеко в прошлое и вновь стать той девочкой с белокурыми кудряшками и звонким смехом. Маленькой Лотти, что думает обо всём и ни о чём. И ничем не тяготится.       И сквозь слёзы боли и мучений, сквозь отчаянные мечты повернуть время вспять, она всё тихо повторяла то, что разрывало её душу на куски:       — Бедный Эрик!