Поденки живут три года

      Арсений подковыривает пальцем капельку краски на стене. Сколько лет она висела тут, пока он не встревожил её?       Столько лет?       и вот,       ногтем,       (почти случайно),       он сдвигает застывшее.       Краска отходит тонкой плёнкой. Под ней — то же, что было, но чуть темнее, как будто прошлое умеет прятаться под слоями.       Но он не думал про это на самом деле — просто делал. Механически. Чтобы чем-то заняться. Чтобы не думать, не стоять без движения в этом знакомом коридоре с пылью, мокрой фанерой и старой побелкой.       Когда-то давно паутина здесь натянулась под абажуром, а лампа над дверью мигнула, и с тех пор уже ничего не поменялось.       Только Арсений (хочется думать, что неизменный) стоит перед дверью с вытянутой рукой, все решая, а стучать или нет? Стучать или нет? Смешно. Это когда-то была его комната, а теперь он в неё вот постучит… Раз. Пауза. Второй раз!             Но стук застывает, так до конца и не разыгравшись. Это дверь просто тут же открывается рывком, как будто Антон всё время стоял за ней притаившись. Он босиком, а на шее обернуто полотенце. Тут же в нос Арсения ударяет каким-то жельным, яростно-ягодным ароматом.       Антон же выдыхает и бросается, бросается навстречу... Но Арс уже в комнате, вглубь, через щель. Присел на край тумбочки, поправил брюки. Словно — ничего.       Ничего же?       Антон в отает на это ничего застывает. Пространство застывает вместе с ним: и половина снятых плакатов с двухсторонкой, и на треть заправленная кровать, и почти собранный рюкзак и оседающий с шорохом к полу мешок из «Пятёрочки».       — Это из-за мамы, — твердит он тут же, шмыгнув носом. Твердит резко, уверенно, подготовлено слишком громко для такой застрявшей на полпути тишины. — Чёрт. Блядь. Я… ненавижу, что они думают, будто я всё ещё ребёнок. Я с ними поговорю. Я скажу, что давно уже… гей. Что вы мне нравитесь. Что…       Он дёргается, делает то шаг, то другой и как будто запускает механизм обратно. Плечи опускаются, мышцы на шее расслабляются, в пальцах появляется движение. Он проводит рукой по лицу, выдыхает. И Арс вздрагивает, насколько же звук дыхания тоже возвращает объём, как будто до этого воздух не циркулировал вовсе. В комнате снова шевелится ветром занавеска, осыпается пыль с антресолей. Мешок из «Пятёрочки» до конца падает на бок, а оттуда выкатывается такая уместная пачка каши.       — Антон, Антон, — Арсений говорит спокойно, вздыхает, старается — спокойно, не надо с этим разбираться. Не тебе. Я… Я зашёл попрощаться.       — Попрощаться? — но голос Антона срывается уже на первом слоге. — В смысле… попрощаться?       Пауза повисает снова. Только где-то на кухне срывается в свист чайник. Кто-то из ночных аспирантов, видимо, не спит. Через тонкие стены шум прорывается особенно ясно — будто они совсем не в комнате, а в одном общем теле с лабораторией, коридором, лестничной клеткой. Всё это тоже слушает.       — Мы же… — Антон сглатывает. — Мы же в Москве ещё увидимся.       — Я… наверное, уеду. Из Москвы.       — Я с тобой поеду. Если надо. Я с тобой вообще поеду.       Он говорит это быстро, на вдохе, снова почти на автомате, будто репетировал про себя (только не думал, что пригодится) и тут же выпрямляется, как будто пытается стать старше на глазах, удержать равновесие хотя бы своим двухметровым ростом.       Арсений замечает это движение, и что-то внутри сжимается. Не от злости — от нежности и усталости. И ещё от заранее известного исхода.       — Мне тридцать три, Антон.       Звучит почти как предупреждение?       — Да по тебе не скажешь. И мне всё равно.       Антон говорит уверенно, но слишком быстро и чувствуется, что в этой скорости страх, в напряжённой челюсти тревога.       — А мне не всё равно, — Арсений стоит, почти не дыша. Думает: может, просто уйти? Пока можно. Пока это ещё не крик, не ссора, не обида. Пока это просто неловкая сцена в старой комнате, где он уже жил. Вместо этого... — Ты знаешь, чем взрослый отличается от ребёнка?       — Взрослый больше врёт!       Арс не удивляется. Ответ идёт моментально, как выстрел.       — Не только. Ребёнок видит на столе яблоко, тянет к себе скатерть и не понимает, почему на него опрокинулся чайник с кипятком. Взрослый же предугадывает последствия своих действий.       Каждый слог отдаётся внутри тугим, едва ощутимым эхом. Он не смотрит на Антона. Глядит в потолок, в рюкзак, в неубранный угол.       — То есть вот чем наш поцелуй был? Берём и предугадываем?       Это почти подло, думает Арс. Почти. Но ведь он и не отрицает, что ошибся. Что виноват. «Даже не пытайся мне рассказать, что у вас любовь». Голос Паши всплывает в голове неожиданно резко, как прижог. Арсению стыдно. Паша прав.       Потому что Антон… Антон Шастун…       В тот момент, когда они с Антоном целовались, он на самом деле просто сбрендил. Возможно, случись у Арсения амнезия, он смог бы заметить Антона Добровольского, он мог бы ему, правда мог, понравиться, может он бы смог его даже через какое-то время полюбить. Но, если убрать сослагательное наклонение, то Арсений даже не может поцеловать Антона Добровольского, он просто целует совсем другого Антона.       — Ты его любишь, — говорит Антон глухо, — Того. С фотографии. Который похож на меня.       И Арс чувствует, как внутри всё уходит вниз. Как будто его поймали за руку. Как будто он сам себя поймал. Антон замечает, мотает головой сам себе, а потом не выдерживает.       — Зачем тогда ты здесь, если я для тебя не в том году родился? Почему, чёрт, это так важно? Разве это не льстит тебе? Разве я тебя не привлекаю?       Он говорит, не давая вставить слово. Арсений и не пытается. Он только кивает. Медленно, будто не головой, а кем-то изнутри.       — Да. То есть… ты мне нравишься. Но я не могу.       — Ты его любишь, да? Всё поэтому?       — Я люблю человека, который давно уже на тебя не похож, — говорит и сдается Арсений. И в ту же секунду чувствует, как все же отпускает. Как будто где-то сзади развязалась тугая стяжка, и воздух постепенно вернулся в грудь.       Антон молчит. Он больше не стоит, а сидит на кровати, теребит в пальцах край простыни, скручивает узлы. Комната кажется пустой, чужой.       — Попрощаться… — повторяет он, — Скажи, что мы ещё встретимся. Ты… Этого не может быть... Ты же меня любишь? Арсений?       Арсений опускает глаза, как будто взгляд это уже будет слишком, но в следующую секунду Антон почти выкрикивает:       — Не увиливай, хотя бы раз в жизни не увиливай! Не поправляй свои дурацкие очки, не флиртуй, не плоди все эти свои хи-хи-хи шуточки…       — Я… Ты меня не знаешь, Антон...       — Я не давлю. Я не буду давить, если ты просто скажешь, что меня не любишь.       Тишина повисает на полвдоха и чуть качается, как лампа под потолком. Арс просто не знает, куда спрятать глаза, так что снова смотрит в неудобную щель между шкафом и стеной.       — Нет, Антон. Ты мне нравишься. Но…       — Зачем тогда ты меня вообще выделял?! Почему я, а не Игорь, или Окс, или… да что угодно, мать моя. Почему я? За что? За что ты так именно со мной?       — Потому что... Антон, это не обязательно!       — Да скажи уже, просто скажи, ну же!       — Потому что... Ты, ты... Был. Был на него похож, — Арс выдавливает. — Доволен?       — Сука, — резко шепчет Антон. — Так значит, да? Просто не получилось со старым приятелем, нашёл замену?       Арс отводит взгляд, оправдываться кажется неуместно и бесполезно. Он почти шепчет:       — Мы можем и дальше общаться, Антон.       — Не можем! — Антон же вскрикивает. — У меня уже есть старший брат. И мне не нужен наставник! Я очень расстроен, и ты должен уйти!       Арс делает шаг назад, но не до конца.       — Антон…              Но это уже бессмысленно, крайне быссмысленно, очевидно, силы должны покинуть всех. Среди стен раздается то, что должно было раздаться.       — Вы что, не поняли?! У вас что, старческая тугоухость?! Проваливайте, Арсений Сергеевич! — Голос срывается, становится выше. — И не появляйтесь тут больше, понятно?! Отец с матерью были правы насчёт вас! Старый пендос! Да я заявление на вас накатаю, если ещё раз…       Тут Антон запинается. Плечи вздрагивают,       — Арсений… прости. Я не знаю, что на меня нашло… Арсений…       Но Арсений уже стоит в проёме, он видимо сбегает, он видимо уже все. Сквозняк колышет край занавески, в коридоре за стеной кто-то ходит, шаркая тапками. Всё обычное. Всё продолжает идти.       И тогда Арсений все же неришительно кивает на прощание, кивает один раз и затем совсем выходит. Только уже за дверью замирает, совсем не зная зачем ждёт, пока отчётливо не слышит, как щёлкает замок и пустота не становится полной. Хочется и дальше прислониться к стене, опуститься по ней спиной, но он сглатывает этот порыв. Когда сбегаешь надо сбегать и дальше, надо двигаться. Надо опуститься вниз по лестнице, а потом преодолеть крыльцо... но Арсений не сдерживается и все же последний раз трогает те самые стены рукой, скользит по перилам, и все же так позади остается ДАС. Он вдыхает поред тем как выйти глубоко и порывисто. Чтобы запомнить, чтобы... помнить? Чтобы запомнить, чтобы... помнить? Но помнить что? Свои ошибки, обиду, которую он всем тут причинил? Свой позор и глупость?       Нет!       Сам себя прерывает, нет! Чтобы помнить лишь то, как тонко и липко здесь всегда пахло и будет пахнуть листвой и нагретой зеленью, болотой и болотниками. Чтобы помнить, какого это… Чтобы помнить, какого это, когда лето подгнивает в щелях.       Он идёт к домикам профессоров. Для него в домиках студентов уже не осталось ничего. Ночь тихая, но мысли шумят. Надо забрать вещи — рюкзак, тетради, пару вещей, которые решают: уедет или нет. Каждый шаг тяжёлый, медленный, словно лес сам проверяет намерения. Он думает о том, как потом будет уходить: аккуратно, тихо, не оглядываясь, не слыша пустых взглядов и несказанных прощаний.       Сердце всё ещё стучит, как барабан в пустой комнате. Память цепляется за запахи, за шелест листвы, за лёгкий ветерок, который тащит с собой остатки разговора с Антоном. Он повторяет про себя слова, как молитву, как заклинание: «Мы можем и дальше общаться… Нет, не можем… старший брат… заявление…» И где-то глубоко в груди что-то скребёт и шевелится, не даёт забыть и отпускать.       Он почти не слышит свои шаги. Дышит тихо, чтобы не тревожить ночь, чтобы вообще никого тут не потревожить, чтобы оставить прошлое за спиной. Но прошлое упорно остаётся рядом, будто тянет за рубашку. Арс как-то средне внутри понимает, что всё, что только что случилось, не закончено. Не в том смысле, что надо что-то исправлять. А в том, что ещё есть что-то, что... что?       И вот, почти не веря себе, он замедляет шаг, приближаясь к забору, который отделяет тишиной студенческую гомонящую и трескучую от чинных домиков профессоров. И в эту тишину, ворочаясь, врывается голос. И Арс застывает, со стыдом осознаёт, что подслушивает под забором, но ничего поделать не может. Голос Стаса разбивает лесную тишину, почти даже сам собой раскрывает для случайных ушей окно:       — Он отличник, Руслан, ты что, не мог зачетку посмотреть? Он что, реально так плох?       — Он не так хорош, Стас!       Голос Руслана Викторовича должен, должен бы уже быть другим, но он всё такой же — рубит с плеча, не терпит компромиссов. Арс узнаёт его сразу, этот тембр, одинешенький такой на свете, свой, бесповоротный. Тот самый голос, который когда-то решал его судьбу на экзамене, щёлкая четвёрки как семечки. Хотя теперь этот статный голос чуть шатается, слегка пьян… И Арс вдруг поздно понимает: да это же попойка! Не диалог, а обыкновенна попойка. Дачная, верандная, которую он притаился и слушает под окном.       — Да ты ему жизнь ломаешь, зачем? Из-за принципов своих дурацких? А если он сейчас пойдёт и вот на этой сосне повесится?       Руслан голосом усмехается:       — На этой не повесится, её типографы пожрали, ветка не выдержит, сломается, — пауза тянется чоканьем и глотком. — И про жизнь. Тоже всё равно сломается.       Стас раздражён, раздраконен, потертый до лысины человек, и он знает, как надо жить. Более того! Он знает, как надо учить! Как надо ставить. А досадная ошибка системы в виде Руслана его раздражает словно прилипчивая муха, потому что Руслана не выгнать и даже изменить, так и будет жужжать.       И Арс внутренне усмехается — всё такой же… Про-фес-сор.       — Все твои детские обиды на мир, твои дурацкие принципы… чёрт, как же я устал с тобой бодаться, — да, Стас и правда устал. Хоть бы сегодня, хоть бы раз удалось унять, но вместо этого снова придется досадно махнуть рукой.       Так он выходит, хлопает калиткой — и звук этот, короткий, как хлёсткий аккорд, вдруг открывает пространство, открывает Попова для этого взгляда, полного уместной вопросительности.       Сначала взгляд просто плывёт по Арсению, не фокусируется и не принимается, но потом цепляется за него и тогда тишина растягивается, плотная и неловкая. Арс понимает: стоит он и правда глупо и неуместно, как школьник, застуканный за курением. Галактики взрываются у него над головой, а сам он в одних трусах в горошек.       — А ты вообще кто? — голос Белого вязнет, смакуя слова. — Тоже оговорить про оценки пришёл? Пересдачи уже не принимаю, всё, финита ля комедия. Пшёл отсюда — левой, правой, в поле в лабу, вперёд.       Арс открывает рот протестовать, но… ведь Арс пришёл кажется именно за этим. Пришел еще много лет назад, спросить про зачёт, про старую никому не нужную «четвёрку». Абсолютно неважную.       Идти он тоже и правда мог. И левой и правой, идти в поле, а потом подальше. Но не шевелился. Что-то держало, и в то же время не держало.       — Что? — Белый прищуривается, ему не ясно, ему видимо интересно. — Сказать чего хочешь?       — Я…       И вдруг Руслан меняется, до неожиданности мгновенно. Это свет от маленького фонарика просто качнулся и вытащил настоящего Арса из тени. Будто только сейчас показал, не студент, равный.       — Ага! Ты! Да иди уже сюда, чего прячешься, — Руслан радуется.. — Ты прости, я же думал, что студент, это они тут обычно ошиваются в кустах. А ты еще и, как бы это… хорошо сохранился. Ну, заходи.       И Арс заходит, прикрывает калитку, а кружка наливается до краев. Руслан чокается и они снова застревают в тишине, во всем этом есть что-то неуловимо странное, Руслан чешет голову.       — Ну… Как тебя зовут? Не спросил же ни разу.       — Арс… Арсений.       — Вот я и говорю. Не въезжают значит они ещё, Арсений, молодые и горячие. А Стас им потакает. Они бегут, в лысину плачутся…       Тут поток слов обрывается, Руслан еще раз приглядывается, чтобы оценить, что говорить дальше можно, а что бы лучше придержать.       — Так, а ты кто? Друг Серёжи? Дай угадаю — актёр? Мне кажется, видел тебя по телеку, сериал такой, про коньки.       И Арс вдруг понимает: не помнит он его. Совсем. Другой студент, другой экзамен.       — Нет. Я… Я с биофака тоже. Вы… Ты у меня зоологию беспозвоночных вёл. В 86-м.       — Хм. Кажется, припоминаю.       — Правда?       — Да нет, конечно! — Белый смеётся сам довольный своей же плохой шутке, что Арса так легко взял и подтрунил. — Прикинь, сколько у меня студентов было, не все имена остаются. Но хоть хорошо вёл?       — Хорошо вёл.       Арс чувствует, как с него медленно слезает что-то старое. Теперь они впервые сидят равные. Профессор и профессор. И початая водка, тоже равная.       — Вот так всегда. Вы, зоологи, со своей саморефлексией… — Белый замолкает. — Помню, был один студент. Всё ходил кругами, до пятёрки дожидался, как до откровения. Не помню, как звали. С вами на курсе был?       Арс повторяет эхом.       — Не все имена остаются.       Белый вяло кивает:       — Вот и я о том. Ну, ты молодец, Арсений, сечешь.       — Спасибо.       Белый чокается с пепельницей, снова пьёт. Они сидят, кружки тяжелеют, и всё уже смешалось: воспоминания, жалобы на кафедру, какие-то байки про студентов, которых ни один не помнит, а другой клянётся, что это было. Смеются до икоты, тут же глохнут и замолкают — и опять слово за слово.       Руслан то вставает, то садится обратно, как будто в нём бъется энергия, которой некуда деваться. В какой-то момент он вдруг замолает, закуривает, затягивается глубоко и, не выпуская дыма, говорит хрипло:       — Да… а знаешь почему мы с тобой тут? Потому что звери лучше нас.       Арс поднимает голову.       — У зверей нет геноцида, — продолжает Белый, глаза блестят, он уже завёлся. — Они не лечат больных, но и не убивают здоровых ради забавы. Всё честно. Лев в Африке не встаёт утром и не орёт: «Пошли, сходим в Азию, дадим пизды павлинам!»       Арс прыскает, но Руслан уже на взлёте и его не остановить:       — …Кенгуру в Австралии не собираются толпой и не кричат: «В мире должны быть только кенгуру!». Нет! Они не строят лодочки, чтобы кого-то истреблять. И даже если бы строили… кто бы строил?       Он замирает, смотрит на Арса с серьёзностью, от которой становится смешнее. И торжественно говорит:       — Павлины!       — Какие… павлины… — Арс захлёбывается, давится водкой, кашляет и ржёт до слёз.       Руслан хлопает его по спине, кружка чуть не опрокидывается. Смех закручивает их обоих, и уже не ясно, над чем именно — над жизнью, над павлинами?       — Закусить? — спрашивает Руслан, сочувственно хлопая по спине. — Чёрт, у меня ничего нет. Ну, что-то придумаем. Заходи.       Жил Руслан все это время как оказалось неумолимо просто, не было представляемых Арсением гор книг и военной формы (память о былом), повешенной на стене над кроватью. Была одна кадка с одинокой пожухлой бегонией, какие-то заметки на которых заело принтер, ладный стол с вечно подключенным ноутбуком. Ничего, что выдавало бы жизнь. Если в домике Сереги все ладно кроилось и прибивалось, то аскеза Руслана как будто разделяла вещи, делая все очень отдельным. Не дом, а времянка.       Руслан хмыкает, открывая холодильник. В нём действительно пусто: навечно поселился только недодавленный кетчуп «шашлычный».       — Ну вот, — разводит руками, — цивилизация.       А потом Руслан открывает морозилку:       — Есть только это, — улыбается он криво. — Заморозка — лучший способ «убить» насекомых. Гуманно. Они теряют сознание, как во сне, не чувствуют боли. Спирт — вариант второй, но я предпочитаю холод.       Арс наклоняется ближе. Свет старой лампы над столом дрожит, бросает свет на крошечные тела.       — Замораживаешь их? — тихо переспрашивает он.       Руслан кивает:       — Да. Насекомое входит в холод, тело замедляется, дыхание уходит, через пару часов оно замерзает насмерть. Но до этого оно не страдает. Как умереть во сне.       Руслан раскладывает на подложке пару насекомых, крылья блестят, ножки застывают в изящных позах. Всё медленно, размеренно, почти ласково. И Арс вдруг понимает, что в этом есть нечто похожее на заботу. Научную, сухую, но всё же заботу.       — Важно понимать: они хладнокровные. Им холод так же естественен, как нам ночь. Сечешь?       — Да…       Руслан кладёт руку на стол, тянет его к себе, будто хочет подчеркнуть: всё, что он делает, продуманно, каждый шаг.       — Не переживай, Арсений. Большинство насекомых умирают во рту чего-то другого. Или в желудке. Ужасно для них, но неизбежно. Заморозка это честный конец. Всё сохраняется.       Руслан берёт пару насекомых, аккуратно раскладывает их на подложке, показывает, как крылышки расправляются, как ножки фиксируются.       Арс кивает. Чувствует, как рука сама тянется к кружке. Внутри дребезжит волей неволей лёгкое волнение, словно он тоже оказался частью этого аккуратного, холодного, методичного мира, где всё говорит о порядке вещей, о том, что даже смерть может быть честной.       — Закусить бы все же, — через какое-то время бурчит Руслан, нехотя отставляя контейнер. — А у меня хрен что есть.       — Придумаем, — упрямо отвечает Арс и, не спросив разрешения, роется в шкафчике.       — Что придумаем?       — Дай две ложки. Бабушка так делала, когда я просил сладкое. В тайне от родителей, они боялись диатеза. Брала ложку и топила сахар.       Через пару минут на газовой комфорке пузырится сахар. Карамель горчит, липнет, но Арс лижет её и вдруг, глупо, чувствует себя счастливым. Как ребёнок, который наконец получил что-то запретное. Как будто всё будет хорошо.       — А знаешь, ничего. Молодец ты, Арсений, толковый ты человек. — говорит Руслан, засовывая карамель прямо с ложкой в рот и продолжая разбирать образцы. И тут у Арса застревает горький карамельный комок в горле.       — Руслан, я… Я не толковый. Я идиот. Старый дурак.       И вдруг Руслан меняется. Арс всегда думал, что тот его недолюбливал, был железным, мунштровым. А сейчас смотрит мягко, почти по-отечески:       — Что случилось-то, Арсений? Может, помочь могу?       Арс глубоко дышит. Долго молчит.       — Я… Рулан, я был… Со студентом…       — И? Что теперь? Какой план?       И Арс расхохатывается. Хрипло, страшно, до слёз. Какой план? Какое вообще теперь?       — Какой план! Просто хотелось, чтобы хоть кто-то знал. До увольнения.       — Да брось! Арсений, ты чего, какое увольнение, может не уволят, да тут такие случаи сплошь и рядом. У нас бы тогда полкафедры без работы сидела, если каждого за студенток увольнять.       И Арс застывает. А может… может хоть раз, хоть один чертов раз сказать всем вокруг правду и будь что будет. Чего ему еще терять?       — Не за студенток, — вырывается, — За студента. Я гей, Руслан. Случайно… со студентом.       Тишина. Руслан морщит лоб, чешет затылок.       — Ну… может не узнают, — Руслан явно переваривает.       — Уже. Они застукали. И это… сын нашего профессората.       Арсений зажмуривается. Да. Вот так. Ненавидь меня, презирай, ты…       Но Белый вдруг запрокидывает голову и начинает ржать. Громко, хрипло, заливисто. Арс открывает один глаз в ответ, потом другой, потом снова первый, и незаметно тоже подхватывает, уже не в силах остановиться. Этот хохот невероятен. Да и он, он сам невероятен, и Руслан, и этот диалог. Что вообще вокруг нас проиходит? А? Водка прыгает в стаканах, стены дрожат…       — Серьёзно?! Ну ты и наворотил! Добровольский, что ли?       — Представь себе.       — На кудрявых потянуло? Молоденьких?       Арс, задыхаясь от смеха, трясёт челку:       — Выходит, кризис среднего возраста.       Руслан качает головой, сдавленно ухмыляясь:       — Эх ты! Когда мне стукнуло тридцать лет, вообще ничего не было. Никакого кризиса. Просто полгода просидел дома. Пересматривал старые фотографии, послушал Мэрайя Кэри... Разве это кризис? Это так, ностальгия.       — Ностальгия… — Арс откидывается на спинку стула.       — Ностальгияяя! — передразнивает Руслан и снова хохочет. — Лучше бы Мэрайю слушал, чем малолеток соблазнять.       Арсению вдруг хочется дать ему подзатыльник как в детском садике. Это тот же Руслан… тот же, который читал ему беспозвоночных! Мир, ну ты и прикол и хочется хохотать и дальше и вдруг предстоящее грядущее увольнение не кажется страшным как воздушный мар-сосиска превращается в собаку или жирафа в руках умелого клоуна.       — Руслан… ты ощущаешь, что стареешь?       — Ты имеешь в виду, слишком стар для студентов? — кривится он. — Да шучу я. Понял всё. Слушай… я однажды весной, у матери на участке… стоял, курил. И впервые в жизни поймал себя на мысли: «А как бы привлечь сюда соловья?» Прикинь? Потом загуглил: не стоит, потому что он заебёт. И я подумал: ну да, в принципе я уже в том возрасте, что может. Вот это да, это знак.       Руслан качает головой, усмехается.       — Я не говорю, что я старый, но просто природа берёт своё. Имеется в виду именно природа. Внутри. Внешне ещё можно как-то сопротивляться, как-то молодиться, круто одеться, сходить в солярий, заструячить на какую-то выставку. Стоять там перед картиной и умничать: «А-а, как глубоко... Интересно! Вау! План эвакуации при пожаре. Типа всегда есть выход…              Арсений не успевает вздохнуть, Руслан вдруг отрезает:       — Так, меньше философии. Что делать собираешься?       — Уволят.       — Это я понял. А делать-то что?       — Не знаю. Быть уволенным. Искать что-то.       Руслан молча отодвигает коллекцию. Долго смотрит прямо, не моргая.       — Я могу помочь, Арсений. Ты вроде бы человек хороший.       Арс усмехается криво:       — Как? «Скорая гей-помощь»? С мигалками? Служба спасения, спасите-ка Арсения?       — Было бы мило, — Руслан усмехается. — С розовой сиреной. Но нет. Покажи свой ResearchGate.       Арс нерешительно открывает профиль, а Руслан внимательно смотрит: публикации, цитаты, соавторы, темы, паттерны работы... И тут Руслан берёт телефон, что-то клацает, ищет, хмурится, не хмурится, а потом просто набирает номер и говорит:       — Sorry for the late call. Yes, I know… not late… the time difference. Listen. I have one more case for you. Male. Senior lecturer, soon full professor. Hirsch index twelve… no, not bad for Russia. Publications in Ornis Fennica, Journal of Avian Biology. Yes, two in Scopus, one in Web of Science. Speaks English fluently. Not entomology…       Арс сидит каменным, кружка замирает в руке. Каждое слово чужое и страшно важное. Его жизнь вдруг пересказывают в цифрах и названиях журналов. Он чувствует себя образцом, разложенным на подложке.       Руслан слушает, кивает, чуть спорит с собеседником.       — Ornithologist. Yes, yes. No family ties. Exactly. No, not compromised. Well, except… minor scandal, local scale. I know. But overall, suitable. Absolutely suitable.       Потом неожиданно переходит на русский, как будто разговор был вовсе не про Арса:       — Только он это, не энтомолог. Орнитолог. Ага…. Знаю. Ну бывай.       Щёлкает отбой. Тишина густая, как тягучий мёд. Руслан роется в ящике, достаёт карточку, ставит на стол.       — Что это? — Арс говорит глухо, будто голос откуда-то издалека.       — Контакт, — спокойно отвечает Руслан. — Грантовый фонд. У них список людей, которым не место здесь. Ты подходишь. Неженатый, индекс Хирша приличный, английский есть, публикации международные. Не спасают. Но вывозят. Иногда вовремя.       Арс смотрит на карточку, фонарик дрожит. Маленький кусок картона будто мерцает, превращается то в билет, то в приговор.       — А ты? Кто ты тогда в этой схеме? — выдавливает он.       Руслан чуть усмехается, но глаза усталые.       — Человек с ящиком и памятью.       Арсений сидит, смотрит на карточку. Вроде бы обычный кусочек картона с печатью и телефоном, а внутри такое чувство, будто ему только что выдали приговор (Или билет в другой мир. Неясно). Руслан уже налил себе ещё, но Арс не пьёт. Чувствует, что если сейчас выпьет, станет слишком мягким, расползётся, скажет ещё больше лишнего. И так наговорил.       — Слушай, — Руслан вдруг смягчается, голос уходит куда-то в глухую глубину. — Я ж не шучу. Я реально могу тебе помочь. Ты же не местный уже, понимаешь? Ты вылетел. Ты между.       — Между чем? — Арсений качает головой, ему кажется он и так знает ответ, но от Руслана все звучит еще более резко и отрезвляюще.       — Между «ещё профессор» и «уже никто».       Арс замирает. Смешно и больно одновременно, почти физически чувствуется, как слова эти прилипают к коже, хочется от них оттереться, отшутиться, но слова застревают и только пальцы крутят визитку. Картон тонкий, глянцевый, чуть влажный от рук. Руслан снова звонит, уже на русском, снова что-то что-то что-то говорит — то ли о грантах, то ли о том, что человек из телефона упоминал индекс Хирша, какие-то «impact factor», «Q1». Всё это звучит как чужой язык, хотя Арс и понимает каждое слово.       Сейчас не в этом дело. Он смотрит на карточку и чувствует, будто она весит не грамм, а тонну. Как будто не бумага это, а булавка. Его прикололи. Или... прикололи (каламбуры крутят голову). Это прикол?       — Вот и всё, свободен, рядовой Райн, — говорит, вторя мыслям, Руслан почти весело, — Теперь у тебя есть выход, вовремя выходит я тебя нашел.       Арс не отвечает. Он кладёт карточку в карман, где она все так же жжёт. Напряжение медленно ползет с плеч, и он выходит на улицу, в ночь, которая кажется мягче и тише, чем вечер.       В этой новой ночи Арсений берет и крадется. Это конечно не очень культурно, но он и правда не хочет никаких встреч, которые плавно перетекут в проводы, а хочет он просто забрать свои вещи и исчезнуть, чтобы ночь тихонечко и незаметно растворила его в темноте, даже если потом придется пристыдиться мол как ты мог, как до такого додумался… Это будет уже потом. Это будет уже возможно совсем в другой жизни.       Вечер тянется тяжёлым одеялом тишины, свет фонариков соседних дач едва пробивается сквозь деревья, и Арсений осторожно открывает дверь, старается не издавать ни звука. Сумки, ноутбук, записи — всё аккуратно складывает в стопки, отправлется в рюкзак, ничего бы не забыть. Серёжа как и планировалось спит в другой комнате (или так кажется Арсу), когда:       — Эй! — тихо, но твёрдо звучит — Ты куда?       Арс вздрагивает. Серёжа стоит в дверях, свет фонарика играет на его лице.       — Я… просто… вещи забрал, — пытается Арс звучать непринуждённо, но голос уже предал и дрожит.       — Ага-ага, как обычно врешь, очень по арсеньвски, не знал бы тебя может даже и обиделся, — ворчит и чешет бороду Серый, — опять значит от нас сбегаешь? Ночью? Как вор?       Арс делает шаг назад в темноту комнаты, но руки крепко сжимают рюкзак и от этого отнекаться уже точно не выйдет. Он хочет сказать что-то ещё, но слова застревают в горле…       — …Ну и что в этот раз? Так и не вдохновился новыми поступившими? — подталкивает его словами Матвиенко.       — Да как-то не очень.        — Нет юных Арсениев Поповых?       — Может и есть, да мне не встречались, — коротко отрезает Арс.       — Ну-ну. Да не боись, знаю я уже всё. Паша с Лясей тут уже наворошили, — Серёжа подходит ближе, тихо, почти будто проверяя, выдержит ли Арс разговор. — Так ты что, и правда собираешься уволиться? Паша и Ляся они же отойдут, я могу поговорить, а даже если нет, то мы что-то еще придумаем, вот, у нас с ректором…       — Серега, Серега, притормози, я и сам хочу уволиться.  Тоже здесь засиделся. Руслан сказал, что сможет меня устроить… Аммм… там… — уже понимая, что наговорил лишнего Арсений скуксивается и мычит.       — Где? — удивлённо в ответ поднимает бровь Серёжа.       Арс и дальше мямлит, но слова вязнут, и на мгновение они просто стоят друг против друга в полутьме. Вокруг шуршит ночь, пахнет мокрой листвой и соснами, свет фонарика на двери снова дрожит.       — Ладно, не хочешь — не говори. Честность фраера сгубила, — усмехается в итоге Серёжа, но в голосе слышится мягкая забота.       Молчание и дальше растягивается, а ночь словно сжимается вокруг, наблюдая за ними. Арс ощущает облегчение, хоть кто-то видит его настоящее решение, его усталость, страхи, а не только фасад. Серёжа разглядел однажды и всегда видел.       — Друг в беде не бросит, лишнего не спросит, слышал такое? — передразнивает он, трет руки, — Ну… Выходит приятно было увидеть тебя тут снова, пока я и сам не убрался отсюда к черту. Что ли?       — А ты как? Я выходит так и не спросилю. Полегчало немного? — спрашивает Арс, не поднимая глаз.       — Всё то время, что я был здесь, пытался повернуть время вспять, а это не работает. Теперь жду, пока станет легче.       Арс отходит к столу, поддается соблазну последний раз щелкнуть кипение такого знакомого чайника: еще раз прощает глазами такие знакомые сетки, карты миграций, радиопередатчики. Серёжа стоит рядом, просто стоит, тихо наблюдая, а потом вдруг порывисто выдыхает и невпопад непонятно откуда спрашивает.       — А что если я один из тех преступников, которые понимают, что не могут жить на воле и идут на мелкие преступления, чтобы вновь оказаться в привычной обстановке? — спрашивает он.       И внезапно Арс снова смотрит на те же сетки иначе: они не просто инструменты для работы с птицами, а невидимые прутья клетки, которая невидимо держит его и всех тут вокруг…       — Думаешь, это место тюрьма? — тихо шепчет Арс, как будто их кто-то тут мог бы подслушать.       Серёжа смотрит на него, не отводя глаз.       — Любое место, которое не покидаешь, это тюрьма. Ты-то уж должен был понять.       Арс смеётся мягко:       — Эй, Серега, слушай, а знаешь, почему ты мой второй самый любимый профессор?       — Почему?       — Потому что ты всегда был другом. Относился к нам как к равным.       Лёгкость постепенно растекается по телу и...       — Удачи, — тихо говорит он, почти не веря, что произносит эти слова вслух.       — И тебе. Ну ни пуха, ни пера! — отзывается ему Серёжа, как будто подтверждая, что ночь больше не может причинить боль.       — А лучше и пух и перо, и вообще целая птица, — улыбается снова Арс, чувствуя, как прошлое, хотя и тяжёлое, делает первый грузный и неловкий шаг назад.       — А ты все каламбуришь, буду по этому скучать, чего уж… Ну, проведу я тебя, что ли, прохвост! Раз уж и так разбудил, — Серёжа усмехается ему, беря ключи с козырька.       И так, впервые, в ещё сонном, непроснувшемся до конца, туманном Звенигороде, они медленно направились к выходу с дач, окутанные последними днями лета, прямо как Сидни Пуатье и Тони Кертис из фильма «Скованные одной цепью» или как фигурки жениха и невесты на свадебном торте.