Ich existierte

Я не могу поверить в то, что кому-то нужен. Что кто-то сможет когда-нибудь полюбить меня. Не верю, что смогу коротать вечера, сгорая в объятьях. Вместе с кончиком сигареты тлеет моя душа. В этот момент я утрачиваю последнюю возможность на счастье. Взглядом смеряю школьное пространство. Теперь светлые стены не расширяют коридоры, а напоминают цвет трупной кожи. Сдерживаю рвотные позывы и волоку себя в сторону кабинета. Первым литература. *** Трель звонка раздаётся на этажах этого учебного заведения. Худшие сорок пять минут в жизни Шастуна. Голубые глаза смотрят испытывающе, проникают вовнутрь, копошатся в подсознании. Выуживают наружу мысли и страхи, которые не должны оказаться снаружи. Жалость в его глазах бьёт сильнее, чем что угодно в этом мире. Никакая физическая сила не сравниться с этим взглядом. Мне больно. Мне очень больно. Хочется кричать, забиться в дальний угол. Только бы перестать его видеть, только бы перестать его слышать. — Антош, какой-то ты грустный. Мечты поскорее покинуть кабинет в спокойствии разбиваются о его тон. Нежный, беспокойный, выпытывающий правду. Которую я не могу ему дать. Я себя ненавижу. Каждый миллиметр этого ублюдского тела, каждая мысль и каждое высказывание разжигают внутреннюю войну. Каждый день я открываю глаза с ощущением глубокого разочарования из-за того, что выжил. Но надавить лезвием чуть глубже или выпить чуть больше таблеток не позволяет страх. Липкими щупальцами он окутывает подсознание каждый раз, когда глубоким вечером во мне просыпается жажда смерти. Страх подкидывает всевозможные сюжеты того, как меня находят и откачивают, а после показывает глаза. Кучу глаз. Они смотрят с сожалением, пренебрежением и выражают абсолютное омерзение моей персоной. Иногда мне снятся сны. Я бегу по тёмным коридорам, которым нет конца, и не могу выбраться. А потом я просыпаюсь, иду в школу, где, если повезёт, отвлекусь от этих бесконечных чувств, и возвращаюсь домой. И всё повторяется. Я знаю, что меня никогда не полюбят. Это не попытка надавить на жалость. Это жалкая действительность. Никто в здравом уме не захочет любить такого, как я. Глупого, бездарного, уродливого, ленивого, не способного ни на что мальчишку. Каждый раз, видя голубые глаза, мне хочется плакать. Плакать от осознания того, что я ему не нужен. Плакать от того, что никогда не смогу стать ему кем-то важным. Я знаю, что я для него очередной одиннадцатиклассник. — Антон, ты слышишь меня вообще? Чего ты завис? — Арсений Сергеевич подходит ближе, слишком близко. Кабинет давно опустел. Мы стоим только вдвоём на расстоянии пары сантиметров. Глаза предательский наполняются влагой, а в носу начинает неприятно щипать. — Ты плачешь? Так, пойдём ко мне в кабинет. Посидим — ты всё мне расскажешь. Я отпрошу тебя с уроков, — руки классного руководителя обвивают Шастуна за плечи и волокут в соседнюю дверь. С громким скрипом она раскрывается, выпуская из своего пространства прохладный воздух. Конечности Антона одолевает тремор. Его легко сажают на диванчик, дают плед и ставят закипать чайник. — Давай, рассказывай, что случилось? — педагог обеспокоено кладёт свою руку на плечо ученику. И Антон плывёт. Всё его тело окутывает теплом, щёки алеют, в голове красной строкой бегут только два слова: «слишком близко». — У меня всё нормально. Резкое осознание пронзает все розовые мысли парня. Он классный руководитель, он должен так делать, Антон не особенный. Учитель поджимает губы. Видимо, не понравился ответ. — Слава Богу хоть что-то ответил. Я уж подумал, что у тебя язык отсох. — Не отсох… Со мной всё хорошо. — Антон, я по-твоему ничего не вижу? Ты сидишь колотишься, у тебя глаза на мокром месте, а ты говоришь, что с тобой всё нормально? — Арсений Сергеевич, я очень благодарен вашей внимательности, но я просто плохо спал сегодня. Не беспокойтесь, — парень поднялся с места и, подхватив рюкзак цепкими пальцами, пошёл в сторону двери. — А чай? — вопрос был брошен уже в пустой комнате и, очевидно, был оставлен без ответа.