Что ж, вероятно, он немного влюблен в Моцарта

— Что вы это? — говорит директор императорского театра Розенберг, адресуясь к капельмейстеру итальянской труппы, маэстро Антонио Сальери. — Мы ведь условились потопить его быстро. — Планы поменялись, — маэстро Сальери поднимает одну бровь, в его черных глазах вспыхивает на миг высокомерное выражение, но он гасит его, памятуя о том, с кем говорит. Они не враги. Никогда не были врагами, наоборот, с первого дня их связала взаимная симпатия. И все же, Розенберг испытывает досаду и не считает нужным скрыть ее. — Почему вы не посвятили меня? — спрашивает он, немного возвышая голос и приподнимая его примерно на терцию. Сальери качает головой: — Вы же умный человек, Франц. Он всегда знает слабости Розенберга. Перед этим мягким, хрипловатым «Франц» нельзя устоять. Никто не зовет директора Розенберга по имени, только маэстро Сальери это позволено. Розенберг позволил бы ему вообще всё что угодно. Поэтому он позволяет ему покамест спасти мальчишку Моцарта от провала. Позволяет хозяйничать в своем театре, как тому вздумается. — Антонио, — мурлычет Розенберг, подходя ближе — он не умеет так управлять своим голосом, как это делает Сальери, но знает о себе, что тоже способен быть очаровательным, если потребуется. — Поедемте теперь кататься за город, у меня тут карета недалеко стоит. — Нет-нет… Поезжайте один, Франц, — говорит Сальери рассеянно, и это «Франц» совсем не похоже на то, предыдущее «Франц». — Я послушаю… Нужно ведь понимать, с чем мы имеем дело. Слушать там решительно нечего, на сцене все еще царит какофония звуков — оркестр настраивается перед балетным номером так, словно им предстоит сыграть какую-то действительно достойную музыку. Франц уже сорок лет живет на свете, побывал в разных городах и странах, слышал величайших музыкантов и блистательных виртуозов, и его невозможно удивить. Есть, впрочем, один человек, которому это до сих пор удавалось. Лишь он один смог пробиться к самому сердцу директора Розенберга и занять в нем прочное место. Какого сам Розенберг не смог, увы, занять в его сердце. …Какофония наконец прерывается, начинает складываться во что-то более-менее внятное, небольшие шаги щедро украшены курчавыми шестнадцатыми. Эти красивости способны сбить с ритма любого танцовщика. «Безделушка», — собирается фыркнуть Розенберг, и вдруг видит, как что-то происходит с лицом маэстро Сальери. Он видит, как хладнокровный взгляд капельмейстера начинает уплывать. Словно больной лихорадкой, тот отворачивается от Розенберга и, едва не выступив из кулисы на авансцену, смотрит теперь на Моцарта, который, давно забыв свою стычку с театральной администрацией и потеряв к ним двоим всякий интерес, дирижирует своим полудохлым оркестриком. Наконец и Розенберг улавливает основную тему. Что ж, теперь и впрямь становится понятно, с чем именно они «имеют дело». Сальери делает еще один шаг вперед и, будто натолкнувшись на невидимую преграду, замирает. Розенберг смотрит ему в окаменевшую спину, видит его тонкие белые пальцы, сжимающие в полумраке чёрную складку кулисы. Он знает этот жест, знает это ощущение — так он сам десять лет назад стоял и слушал начинающего композитора. Юный Антонио тогда только-только вырвался из-под протектората Глюка, своего учителя, был худ, как щепка, робел зала старого театра, робел его, Розенберга, и нервными движениями поправлял ворот сорочки и парик. За десять лет он обрел уверенность, твердо встал на ноги — и вот сейчас кажется, будто он вновь растерял все свое хладнокровие, будто пол ходит ходуном под ним. Розенберг видит, как пальцы Сальери отчаянно сжимают кулису. Он знает, что это значит: Антонио потерян для него теперь, — как Иерусалим, — безвозвратно. Первое злое отчаяние, отчего рука невольно сильнее сжимает набалдашник тяжелой трости, разливается по венам, но целый ряд светлых легких аккордов, выброшенных в воздух проворными смычками скрипачей, вдруг рассеивает тьму внутри него. Под эту музыку хочется танцевать. И Розенберг слышит внезапно то, чего, конечно, не может услышать и понять даже Сальери. Этому мальчишке из Зальцбурга куда больше, чем господину капельмейстеру, нужен в Вене защитник. Это дитя с куда более тонкой, уязвимой душой, чем был Сальери в его возрасте, — и он беспечно пробалтывается об этом в своем простеньком балетном номере. Розенберг тихо вздыхает. Он уже не молод, чтобы взваливать на себя эти дополнительные заботы. Но молодые композиторы — его слабость. Он не может отказать им в помощи, даже если они его об этом не просят. Это теперь и его личное тоже. Будто услышав его мысли, Сальери разжимает руку — та безвольно опускается, а сам он оборачивается и встречает взгляд Розенберга. Они понимают друг друга без слов. Они же оба театралы. «Вот так это бывает, мой дорогой Антонио», — хочет сказать Розенберг мстительно, но Сальери выглядит слишком несчастным, и добить его сейчас — недостойно их многолетней дружбы. Поэтому Розенберг мягко отводит локоть в сторону, предлагая капельмейстеру опереться на него. — Пойдемте в зал, маэстро, — говорит он. — Там будет удобнее слушать. Я только распоряжусь принести еще свечей — негоже, чтобы господин Моцарт отвлекался во время репетиции.