Что ж, вероятно, он немного влюблен в Моцарта

Моцарт догоняет Сальери за кулисами Бургтеатра. Они нечасто пересекаются вот так, среди трудов праведных, но все же Сальери следит за работами Моцарта и периодически бывает на его «академических концертах», стараясь делать это, разумеется, незаметно. Не хватало еще, чтобы этот выскочка Моцарт задрал нос. Поэтому Сальери немного осведомлен, что на счету у Моцарта восемь сонат для скрипки и пианофорте, прелестная соната для двух пианофорте и еще одна — в четыре руки, две симфонии, одну из которых он написал в качестве вступления к самому Гайдну, зингшпиль, две оперы, последняя — на запрещенную французскую комедию Бомарше (и такую отчаянную смелость не может позволить себе никто в Вене, кроме Моцарта), и еще всякая мелочевка — танцы, ансамбли, каноны для трех, шести, двенадцати голосов си бемоль мажор, соль мажор, до минор, ре мажор и в том духе, концерты для разных инструментов с оркестром — для гобоя, валторны, и, конечно, пятнадцать концертов для пианофорте с оркестром — особенно Сальери любит концерт № 23, но это совершенно неважно… Что ж, вероятно, Сальери немного влюблен в эту музыку, как и все в Вене. Он знает, что оркестранты очень ценят Моцарта и рады поработать с ним. Так, по крайней мере, было до сегодняшнего дня. — Вы уже уходите? — говорит Моцарт, нахально удерживая его за рукав. Сальери морщится. — Это было просто ужасно! — говорит он с досадой. — Они что, пьяны? Все разом? Сначала пропускали такты, потом солисты просто уснули, оставив звучать один только аккомпанемент… немыслимо… да бог с ними, но рожки, которые торчали из мелодии, как рога дьявола!.. Я не смог дослушать. — То есть, вы пропустили момент, когда у скрипача лопнула струна? — говорит Моцарт сдавленным голосом. Сальери качает головой и устремляет на него взгляд, полный ужаса. Он думает, Моцарт сейчас разрыдается. На его месте, он бы немедленно уехал из Вены куда угодно, прямо теперь, под покровом ночи. Но Моцарт разражается хохотом. Это обычный его смех, который Сальери иногда слышит в коридорах театра, или в зале во время репетиций. Никакой истерической ноты в нем нет. — Это была просто шутка, — говорит Моцарт, отсмеявшись. — Вот, взгляните, — он протягивает свою партитуру, и Сальери видит заголовок «Музыкальная шутка». — Второе отделение будет совершенно серьезное, — и Моцарт мягко добавляет: — Пожалуйста, не уходите. Несколько мгновений оба молчат. — Я уже собирался разогнать всех к чертям собачьим, — бормочет Сальери растерянно, пытаясь взять себя в руки. — Что вы будете играть во втором отделении? Мимо в этот момент проходит тот самый скрипач с порванной струной, его физиономия сияет, он хочет подойти к Моцарту, но, заметив выражение лица Сальери, ускоряет шаг и поспешно исчезает в дальних кулисах. — Сейчас будет концерт для пианофорте с… — Моцарт не сдерживается и издаёт легкий смешок, кивая в сторону сцены: — …с оркестром. — Который концерт? — роняет Сальери. — Двадцать третий… Ля мажор. — Да, я знаю, знаю, — перебивает Сальери. Он перелистывает ноты пресловутой «Шутки», в которых, действительно, черным по белому прописаны рукой Моцарта все эти жуткие имитации неумелой игры. Моцарт быстро взглядывает на него. — Думаете, это было глупо? — спрашивает он с деланой небрежностью, за которой слышен и вызов, и настороженность, и огорчение. — Может быть, глупо. Но публика простит вам эту шутку, полагаю. — А вы? Не уходите, прошу вас… — Моцарт вдруг смущенно серьезнеет и опускает ресницы. К этому приему Сальери не готов. «Ваш двадцать третий концерт, — думает он. — Я не мог спать после него. Я будто чувствовал мое сердце отдельно от себя. Уже год я живу как в тумане…». Что ж, вероятно, он немного влюблен в Моцарта, как и вся венская публика. Но только не мнение зала волнует Моцарта прямо сейчас. Сальери смотрит, как этот выскочка все быстрее теряет свою показную самоуверенность. Может быть, он тоже немного влюблен в Сальери. Не потому ли он не начинает ни одну свою академию, пока Сальери тенью не проскользнет в свой потайной уголок? Может, первоначально всё это начиналось между ними как игра, но теперь, кажется, шутка слегка затянулась. Рука Моцарта снова на его рукаве, и Сальери накрывает ее своей ладонью. Он старше, опытнее и давно уже в своих мыслях разрешил себе некоторые вещи, которые теперь могут произойти у них наяву, поэтому, отбросив прочь всякую шутливость, говорит негромко и тоже серьезно: — Конечно, Вольфганг. Я останусь.