Что ж, вероятно, он немного влюблен в Моцарта

Вечер первый

Где-то стукнули на ветру ставни. Прошелестели шаги по коридору. Вольфганг выглянул из спальни и увидел свет из-под двери отцовского кабинета. Он прошел на цыпочках - как ходил в детстве. Голова немного кружилась. Он провел вечер в постели - с дороги ему не здоровилось, и ранний ужин произвел на него гнетущее впечатление. Отец был молчалив, Наннерль поджимала губы и бросала украдкой взгляды то на него, то на брата. Даже веселый щебет Констанции скоро сошел на нет. - Твой отец именно такой строгий, как ты и рассказывал, - сказала ему Констанция шепотом, когда после ужина они расположились в гостевой комнате, которая на эти несколько дней должна была послужить им спальней. - Даже мама, бывало, раскричится за столом, а мы все равно болтаем и смеемся… А ты смеялся громче всех, и так заразительно, что она сама не могла удержаться от улыбки… такое славное было время на площади Петра, помнишь? А здесь я как будто не в своей тарелке... Неправда, отец не был строгим. В детстве Вольфгангу и Наннерль не запрещалось болтать за столом. Просто сейчас все чувствовали недосказанность и обиду, висящую в воздухе, точно свечной чад. - Глупости, - возразил Вольфганг ласково. - Увидишь, мой отец полюбит тебя всем сердцем и станет называть дочерью. В это Вольфганг уже и сам не слишком верил: взгляды, которыми Леопольд Моцарт награждал с момента их приезда свою новоиспеченную невестку, были так же далеки от дружелюбия, как архиепископ Коллоредо - от святости. Вольфганг смел надеяться, что при личной встрече Леопольд сменит гнев на милость и примет Констанцию в семью, а Вольфгангу вернет былое место в своем сердце. Но этого не произошло. Констанция хотела помирить Вольфганга с отцом, но всё дело было в том, что они не ссорились. Вольфганг и сам не мог назвать толком то чувство, которое разделило их, потому что не знал его - он всегда был для отца самым главным человеком в жизни. Так отец сам ему говорил, и Вольфганг чувствовал, что тот не лжет. Поэтому, когда милая добрая Констанция настояла поехать в Зальцбург, она не понимала, чего добивается. На расстоянии, которое проделывает между Веной и Зальцбургом почтовая карета, Вольфганг еще мог хоть как-то держать лицо и принимать независимый вид. Едва он очутился в просторной прихожей отцовского дома в Зальцбурге, едва увидел Леопольда, торопливо и нервозно сходящего со второго этажа ему навстречу - и все возведенные им преграды смело волной жгучей любви и отчаяния. Хотелось броситься перед отцом на колени, покрывать поцелуями его руки, молить о прощении, не разбирая своей вины, - как в детстве. ...Вольфганг приник к двери отцовского кабинета ухом - оставленная щелка была слишком маленькой, чтобы увидеть, что творилось внутри, но он слышал каждое слово. - Послушайте, герр Моцарт, - донесся до него слегка дрожащий, но решительный голос Констанции. - Я не смею называть вас отцом, да и вы едва ли захотите звать меня дочерью, но я здесь не ради себя. Я пришла поговорить о вашем сыне. Не знаю, за что он попал к вам в немилость, - может, кто-то оклеветал его перед вами, - но он вас любит до безумия. Ни одного дня в Вене не прошло, чтобы он не вспоминал о вас. Вольфганг почувствовал неловкость, он хотел войти и прервать этот монолог, - и не смел, и гордился своей отважной маленькой Констанцией. В порыве малодушия он не стал дожидаться, что ответит отец. Вместо этого он спустился на кухню и долго сидел у догорающего очага, глядя в огонь. Редко внутри него царила такая пустота, как в тот вечер. Может, если бы сейчас явились стражники с приказанием от архиепископа Коллоредо арестовать его - он бы даже не сопротивлялся. Очаг погас. Вольфганг совсем озяб и поднялся на второй этаж. Дверь их гостевой комнаты была открыта и слабо серела в темноте. Констанция не дождалась его, еще с порога он услышал ее ровное дыхание. Он откинул одеяло и лег рядом, тихо, чтобы не потревожить ее покой. Сквозь сон ему казалось, он слышит чьи-то шаги и мягкое прикосновение к щеке, но это могло ему присниться.

Вечер второй

Они позавтракали вдвоем с Констанцией - отец с утра ушел на службу, к Наннерль пришли ученики. При свете дня – сквозь клочковатые облака то и дело силилось проглядывать солнце – Констанция приободрилась. Она ничего не рассказала Вольфгангу о своем вчерашнем разговоре с Леопольдом Моцартом, а он не пожелал обнаружить своей осведомленности. Ему хотелось самому поговорить с отцом. Но вчера он был слишком слаб для такого разговора, а сегодня отец будто нарочно ушел из дома раньше обычного. После завтрака Вольфганг собирался показать жене город, который она пока увидела лишь мельком из окна кареты, но днем зарядил дождь. Констанция ушла прилечь, а Вольфганг послонялся без дела по дому и заглянул в отцовский кабинет. Обстановка здесь была все та же, что и два года назад, когда он так поспешно покидал Зальцбург с тайной надеждой никогда более сюда не возвращаться. Теперь, после всего, что ему пришлось пережить в Вене, родной город уже не казался столь удушающим. Что-то сентиментальное всколыхнулось в груди и согрело его, когда он снова оказался в успокоительном окружении этих стен, обитых темно-зеленой тканью, и сел за отцовский клавир, чей глубокий добрый голос разбудил в нем какие-то совсем далекие, полузабытые детские воспоминания. Из детства Вольфганг сохранил мало ощущений – он помнил блеск золотых канделябров со множеством свечей во дворцах и богатых домах, где они с сестрой выступали, помнил невероятно вкусный щербет, которым их угощали во время итальянской поездки, помнил руки отца, когда тот после продолжительных концертов подхватывал его, совсем обессилевшего, и нес в постель… Всё остальное пространство памяти заполняла музыка. Самая разная – органная, симфоническая, хоровая, оперная… Они постоянно бывали в театрах в те вечера, когда не выступали сами, а однажды, когда Вольфганг перенес очень тяжелую болезнь и едва начинал идти на поправку, отец вошел к нему в комнату со скрипкой и стал играть ему его любимые песни. Это воспоминание было самым дорогим в сокровищнице Вольфганга и каждый раз наполняло сердце чувством благодарности. Так произошло и сейчас. Вольфганг не умел держать в себе своих чувств и, сев к клавиру, взялся сочинять мессу. За несколько часов всё было готово. Вольфганг пристроил на крышке клавира листы бумаги и чернильницу, - отец всё так же по-прежнему хранил их в верхнем ящике бюро – и стал расписывать голоса. Солнце все-таки одолело мрак, пробилось сквозь тучи и шторы – мазнуло по стене, высветлив детский портрет Вольфганга – там он был изображен еще ребенком, в парадном камзольчике, который подарила ему императрица Мария-Терезия. Портрет Наннерль, в платье, также подаренном императрицей, остался недосягаем солнечному лучу, из полумрака сестра взглянула на Вольфганга как будто с осуждением. И только его дорогая мать, чье изображение висело немного выше над детскими портретами, - смотрела так же, как и при жизни, с добротой и сочувствием, понимая, как много испытаний выпадет ее мальчику, родившемуся на свет с таким непокорным характером. Вольфганг разбудил Констанцию и поднес ей готовую работу. Жена зевнула и принялась обмахивать лицо платком: - Новое сочинение? Когда ты успел? Я слышала только звуки мажорной гаммы. - Эти звуки издавали Наннерль с ученицей, - смеясь, ответил Вольфганг. – А я работал в кабинете отца. Разучи это, мы сыграем мою мессу в соборе. Она недоверчиво покачала головой, но все же взяла ноты. Когда освободился рояль в учебной комнате, Вольфганг отвел Констанцию туда и сам аккомпанировал ей. К вечеру она уже довольно сносно знала партию сопрано. - Вечером покажу ее отцу, - сказал Вольфганг. Он был очень доволен. Ужин снова прошел в молчании. Наннерль жаловалась на головную боль. Отец мельком обмолвился, что в капелле у них возник очередной виток недовольства политикой архиепископа. Он произнес это так буднично, что у Вольфганга засосало под ложечкой - неужели отец сдался? После ужина Констанция принесла в гостиную шитье. Они сидели вдвоем с Вольфгангом – отец и Наннерль разошлись по комнатам. Ноты мессы, которую Вольфганг отдал отцу перед сном, тот взял с таким равнодушием, будто это была не музыка его сына, а самые заурядные бумажки. Констанция тихонько напевала – Вольфганг задумчиво смотрел, как мелькает иголка в ее проворных пальцах, и прислушивался. Он был удивлен, когда понял, что она поет колыбельную песню из его детства. Поймав его взгляд, Констанция улыбнулась. - Почему ты так смотришь? – спросила она. - Эта песня, - пожал плечами Вольфганг, меняя положение и снова откидываясь на спинку кресла. – Откуда ты ее знаешь? - Ты пел ее Раймунделю. - Разве? – сказал Вольфганг рассеянно. - Да, в те ночи, когда я была больна и не могла встать к его кроватке, ты отбирал его у кормилицы и носил по комнате… Вольфганг… Какой здесь холодный, тёмный дом, - поведя плечами, добавила она жалобно. – Мне неспокойно тут. - Перестань. Это самый гостеприимный дом во всем Зальцбурге. Ты просто скучаешь по Раймунделю, - ответил Вольфганг. - Да, - тотчас согласилась Констанция. - Как-то он там, наш маленький толстяк? - Уверен, он не скучает, - сказал Вольфганг, хотя тоже ощущал беспокойство. Констанция снова тихонько запела, склонившись над своим шитьем. Вольфгангу показалось, он увидел силуэт, мелькнувший в дверях. Но когда они отправились в спальню, в коридоре никого не было. И свет в отцовском кабинете не горел.

Вечер третий

После дня, проведенного в соборе за репетициями, Леопольд Моцарт как будто немного оттаял. Должно быть, музыка Вольфганга все же проникла ему в сердце, смягчая его. За день они едва успели перекинуться парой слов, в основном Вольфганг репетировал совместно с Михаэлем Гайдном, который теперь занимал его должность. Небольшой голос Констанции хорошо звучал под церковными сводами, акустика придала ему должную полноту и глубину. За ужином Вольфганг поймал на себе взгляд отца, куда более теплый, чем в минувшие два дня, и потому решился постучать в двери его кабинета, когда отец, отложив салфетку, поднялся из-за стола и ушел к себе. - Должен признать, твоя месса достойна храма, где ценят церковные службы выше, чем у нас в Зальцбурге, - сказал отец, указывая Вольфгангу на кресло. – Я давно… тебя не слышал. Оба молчали некоторое время. - Я начал сочинять эту музыку, когда встретил Констанцию, - наконец признался Вольфганг. – Я дал себе слово, что напишу мессу, если ты дашь нам благословение на брак. Но этого оказалось недостаточно, чтобы ее закончить. Я дописал ее только вчера утром, здесь… в твоем кабинете, - он кивнул в сторону клавира, на котором все еще стояла позабытая чернильница. Отец посмотрел туда же, словно впервые увидел, что чернильницы нет на привычном месте – впрочем, несколько нераспакованных конвертов на его столе свидетельствовали о том, что в эти дни он ни с кем не вел переписку. - Голос Констанции создан для духовной музыки, – добавил Вольфганг. - Пусть оперной певицей ей не стать. Отец поморщился. - Ты любишь ее? – спросил он. – Теперь, когда не нужно бороться, спорить, действовать вопреки, когда она вся твоя... Любишь ли ты ее как прежде? - Да, люблю, - сказал Вольфганг, вспомнив, как Констанция в первый вечер смело бросилась на его защиту. - Как храбрую и великодушную девушку. Как сестру. - Наннерль бы вряд ли понравилось подобное сравнение, - ответил отец сухо. И, подняв глаза к потолку, неожиданно громко воскликнул: - Господь! За что я так провинился, что должен назвать дочерью одну из Веберов... Веберов! Никто не сделал мне столько зла, сколько это дрянное семейство... Они украли у меня мою радость! Всё у меня забрали. И ты, Вольфганг… ты смел называть этого ярмарочного шарлатана своим вторым отцом… А теперь еще и она тебя опутала, привязала к себе намертво... Послушай… Уезжай. И увези ее. Один ее вид мне противен! - Но почему, отец? - вскричал Вольфганг, сам не замечая, что по щекам его льются слезы. Леопольд не взглянул на него и лишь тяжело выдохнул сквозь зубы. - Она, похоже, и впрямь храбрая и великодушная девушка, - сказал он через силу. - И любит тебя. Мне не вынести этого. Меня бы утешило, если бы ты оказался просто дураком, а она - хитрой расчетливой стервой. Но если она любит тебя... Вольфганг поднялся. - Я исполню твою волю, отец, - сказал он прерывающимся голосом. - Мы уедем завтра же, с первой почтовой каретой. Передай мои извинения капелле и лично Гайдну. Он шагнул к дверям, и отец встрепенулся и протянул к нему руку. - Постой, - произнес он глухим голосом. - Вольфганг... Каким ты стал жестоким... Нет, я не перенесу этого... Я уже столько раз отпускал тебя в неизвестность... О, если бы я мог умереть прямо сейчас... - он стянул парик и отбросил его на стол, впился пальцами в короткие волосы. - Что ты такое говоришь? - не на шутку испугался Вольфганг, видя, как дорогое ему лицо искажают страдания. - Папа! Прошу тебя!.. Лишь теперь он смог распознать это чувство, которое разделило их и так далеко отбросило друг от друга на несколько лет, с тех пор, как Вольфганг женился. Это была ревность. Ревность, какую он никогда прежде не знал за своим отцом, никогда прежде не ощущал на себе. Это открытие ошеломило его. Он бросился на колени перед Леопольдом, поймал его руки и прижал их к губам. - Ты должен уехать, - лихорадочно повторил отец и, вопреки своим словам, привлек Вольфганга к себе и сжал в объятиях, таких крепких, что нельзя было даже пошевелиться. Но Вольфганг и не хотел двигаться. Он вновь чувствовал себя под защитой, и все страхи ушли с души разом. - И кто из нас двоих жестокий? - прошептал он. - Я целовал почтовую бумагу, на которой писал тебе письма из Вены. Я целовал конверты, когда получал от тебя ответ... Отец... Ты ведь знаешь, как много значит для меня музыка... Но теперь я отдал бы свой дар, чтобы остаться с тобой, - если ты хочешь этого... - Не говори так, - отрывисто произнес Леопольд. – Без тебя один только я несчастлив, а без твоей музыки станет несчастным целый свет… Они прислонились лбами друг к другу. - Если бы я только осмелился, я бы сам уехал с тобой, с первой же почтовой каретой, - прошептал Леопольд наконец. - Но я не могу, не хочу жить в Вене... Я уже слишком прикипел к Зальцбургу… И на моем попечении твоя сестра, - добавил он, как будто оправдываясь. - Я не могу оставить ее, пока, хотя бы, не выдам замуж. - Я буду ждать тебя, сколько потребуется, - обещал Вольфганг.

Вечер четвертый

Месса еще звучала, резонировала внутри него: хор - точно купол, голоса солистов - как лучи сквозь стрельчатые окна храма, и оркестр, звуки которого будто конструировали заново все мироздание в его полноте и разнообразии... Архиепископ Коллоредо тоже был там сегодня. Он заметил Вольфганга, взглянул ему в лицо - и отвернулся. Видимо, без своего секретаря, графа Арко, выполнявшего всю грязную работу, архиепископ был не так опасен - во всяком случае, зная о своей плохой репутации среди прихожан, он едва ли стал бы публично марать руки о своего бывшего нерадивого подчиненного. Тем более, что взамен Вольфганга он получил себе Гайдна, послушного и исполнительного. И все же, что-то мелькнуло в лице архиепископа, что на миг заставило Вольфганга торжествовать. После службы Наннерль и Констанцию отправили домой в карете. Леопольд изъявил желание немного пройтись, и Вольфганг взялся сопровождать его до дома. Поначалу он еще оглядывался несколько раз, нет ли преследования, но Коллоредо, похоже, и впрямь потерял к нему интерес. - Почему всё-таки до минор? - спросил Леопольд, когда они отошли на достаточное расстрояние от церкви. - Я думал, что теряю тебя, - признался Вольфганг. - Что больше тебе не нужен... Но мне не хотелось быть неблагодарным. Ведь когда-то ты все-таки любил меня... И никто на свете уже не сможет отнять это, до конца моих дней. Они остановились прямо посреди улицы. Глаза у Леопольда были шальные, словно он собирался поцеловать Вольфганга прямо здесь, и далеко не отцовским поцелуем, но поцелуем воссоединившихся после долгой разлуки любовников. Вольфганг невольно сам потянулся к нему, поднимая навстречу лицо, но оба опомнились - и должны были продолжить свой путь точно чужие друг другу. Эту притворную отчужденность они сохраняли до конца дня, и лишь иногда, встречаясь глазами, ласкали друг друга взглядом. По счастью, ни Наннерль, ни Констанция ничего не заметили - их внезапно вспыхнувшее приятельство оказалось очень кстати, чтобы они теперь были заняты друг другом. После ужина Наннерль увела Констанцию к себе в комнату - через некоторое время Вольфганг услышал их смех. Он посидел немного в гостиной в одиночестве и ушел в спальню. Ждать пришлось долго. Сердце билось так взволнованно, что у него темнело в глазах, немного кружилась голова и иголочки холода неприятно кололи пальцы ног. Он забрался под одеяло, но все еще дрожал, когда дверь спальни отворилась и на пороге возник отец со свечой в руках. Он был без парика, в своем ночном халате, - словно явился лишь на минуту, пожелать спокойной ночи. Он приблизился и сел на постель, отставив свечку на прикроватный столик. - Ты не спишь, Вольфгангэрль? – спросил он шепотом. - Нет, - ответил Вольфганг также шепотом. Он сам не знал, почему они таятся. Ведь это был их дом, самое уютное и безопасное место в Зальцбурге. Отец придвинулся ближе к Вольфгангу и погладил его по щеке. Вольфганг узнал это прикосновение, оно было родом из детства - и все же, оно было новое, совершенно другое теперь. - Я не поблагодарил тебя давеча, - сказал Леопольд тихо. - Я всё ещё слышу хор и скрипки твоей мессы... Без твоей музыки я был точно глухой. И вот теперь ты вернул мне слух. Он склонился и поцеловал сына в лоб, но Вольфгангу этого было мало. Он закинул руки отцу за шею, удерживая, не позволяя отстраниться. Дыхание у обоих сбилось. Леопольд рывком потянул Вольфганга на себя. - Ангел мой, - позвал он, прежде чем их истосковавшиеся губы наконец встретились. Он никогда прежде не называл Вольфганга этим словом - оно было новым для них обоих, оно знаменовало, что прежние преграды между ними сметены и прямо сейчас оба выстраивают новый мир, прекрасный и возвышенный, как месса, жаркий и упоительный, как на двоих распитый кубок хмельного вина.

Вечер пятый

Дорожные сундуки стояли собранными посреди гостиной, и нет-нет, да кто-нибудь натыкался на них взглядом. Пора было возвращаться в Вену - начинался театральный сезон. Вольфганга ждала работа. Констанция сидела на диване рядом с Наннерль и не таясь держала ее за руку. Лица у обеих были несчастные. Оставшийся вечер Вольфганг провел с отцом. Сердце его разрывалось от отчаяния, хотя они и условились встретиться при первой же возможности в Вене, куда Леопольд намеревался отпроситься в командировку. И всего было мало - ласковых слов, пылких клятв, объятий, поцелуев... Оба не сомкнули глаз до утра, и всё не могли друг на друга насмотреться. - Вольфганг, - сказал отец, удерживая сына на пороге комнаты, перед тем как выпустить за дверь. – При вашем отъезде будет слишком много суеты, и я едва ли улучу момент сказать тебе это, поэтому скажу теперь. Пусть я не молод и возраст играет со мной злые шутки, - мое сердце не способно уже никого полюбить кроме тебя. Помни это, мой дорогой мальчик. Помни в минуты сомнений. И, хотя слёзы всё ещё струились из его глаз, в этот миг Вольфганг почувствовал себя сильнее и спокойнее, чем когда бы то ни было прежде. Он обещал Леопольду ждать - и намеревался сдержать своё обещание.

Бонус. Вечер в Вене

В Шенбруннском дворце все было по-прежнему. Император ждал гостей, каждый день устраивались какие-нибудь праздники, Розенберг, недавно возвратившийся, развил бурную деятельность и формировал репертуар на новый театральный год. Вольфганг опоздал на ужин и приехал к танцам - музыканты исполняли что-то помпезное в итальянском духе. В углу зала, как всегда с мрачным видом, стоял капельмейстер итальянской императорской труппы маэстро Сальери и, сложив руки на груди, взирал на земную суету с сияющих высот своего самомнения. - Добрый вечер, маэстро, - сказал Вольфганг, подходя к нему. Сальери моргнул и уставился на него как на привидение. - Моцарт… Вы, разве, уже вернулись? – произнес он, быстро теряя самоуверенность. Вольфганг развел руками и отвесил полупоклон, мол, увы, всё так, снова вам придется каждый божий день созерцать мою отнюдь не скромную персону. Сальери покинул свой угол и взял его под руку. Он все еще был в смятении и потому едва ли понимал, что на лице его блуждает растерянная улыбка. - Пойдемте куда-нибудь, где потише. Расскажете мне о своем путешествии, - сказал он. Они пробрались сквозь толпу танцующих пар, ушли в одну из малых гостиных и сели рядом на узкой тахте. Сальери снова взял руки Вольфганга в свои. - Итак? – произнес он нетерпеливо. – Куда, скажите на милость, вы запропастились на все лето и осень? Венской публике пришлось слушать черти что, а мне – выкручиваться, доставая из рукава то Анфосси, то… прости господи… Умлауфа. Вольфганг расхохотался, и Сальери под действием чар его смеха, способного пронять саму госпожу Вебер, тоже заулыбался – широко и открыто. Такая улыбка очень шла к его лицу, у него даже немного порозовели щеки. - Я уезжал в свой родной Зальцбург. Но теперь я вернулся насовсем, и к Рождеству обещаю вам осчастливить венскую публику новым сочинением, - сказал Вольфганг. - Не угодно ли взглянуть на мою симфонию? Я представил ее третьего дня в Линце, в кругу близких друзей… Но, может, вы хотите что-то совсем новое? Я охотно напишу для вас. Даже нынче вечером. Вы получите мое сочинение завтра с утренней почтой. Сальери, который смотрел в этот момент на его губы, сморгнул и сказал: - Да-да. У него был при этом немного глупый вид человека, который пропустил половину слов мимо ушей и теперь не решается признаться в этом собеседнику. - Публика… будет очень рада, - добавил он, краснея всё сильнее, поскольку Вольфганг лукаво улыбнулся в ответ. - Обещаю, со мной вы быстро забудете и Анфосси, и Умлауфа, – поддразнил Вольфганг. – Моя фантазия вам известна. И она не иссякнет, пока есть хоть одна душа в мире, которая любит меня… Сальери окончательно смутился. - Как можно было бы не любить вас, Моцарт? – сказал он, отводя взгляд. – Впрочем, вы мальчишка и живете, как вам вздумается. - Вас это бесит? - Нет… - возразил Сальери с заминкой. – Но это бесит Розенберга. Перестаньте его дразнить, и у вас все будет в порядке при дворе. Ваша музыка ему нравится. - Что ж, благодарю за совет, - Вольфганг не собирался ему следовать. - А что до вас? - А что… до меня? - Вам нравится моя музыка? - Вы и так это знаете. Вольфгангу нравилось смущать Сальери, который становился трогательно беззащитным в такие минуты. На душе было легко и светло. Хотелось смеяться, дразниться и говорить глупости. Тем же вечером, возвратившись домой, Вольфганг взялся сочинять танцевальные дивертисменты и засиделся с ними глубоко за полночь. С утренней почтой он послал их Сальери, как и обещал, и с чувством выполненного долга принялся писать письмо отцу. Это было первое его письмо со времени отъезда из Зальцбурга, поэтому он должен был рассказать многое – о своем путешествии обратно в столицу, об остановке в Линце и концерте в доме у графа Туна, о танцевальных дивертисментах для Сальери и об опере «Каирский гусь», которую он начал сочинять еще в дороге, прямо в почтовой карете… Он занес перо над бумагой и на миг замер, не зная, как обратиться к отцу после всего того, что произошло между ними. Прежние речевые формы казались ему уже недостаточно теплыми, недостаточно ласковыми. Ему хотелось, чтобы это было не письмо-отчет, не письмо-хроника, а письмо-поцелуй, чтобы оно ласкало адресату глаза и сердце. Чернильная капля уже готова была сорваться на бумагу, когда Вольфганг склонился над столом и вместо привычного, много лет не менявшегося «Mon très cher Père» надписал в левом верхнем уголке листа всего два слова по-немецки: «Мой Лео».