Прошепчи мое имя

Ибрагим уже не менее получаса пытался настроить скрипку, но звук все еще звучал грязно и неправильно. Он чертыхался, начинал все заново, и снова нота звучала неестественно высоко и резала слух. Прежде у Ибрагима не было таких проблем с инструментом, ведь играет он уже много лет и наловчился настраивать на слух. - О, Аллах, сегодня явно не мой день... - с раздражением буркнул себе под нос Ибрагим. Но не только возня со скрипкой доставляла ему неудобства. Настоящей головной болью для него стала одна женщина... - Чужая женщина, - поправил себя Ибрагим. Впервые Ибрагим увидел Хюррем на руках у Сулеймана. Взбалмошная девчонка сначала окликнула султана, а после и вовсе упала в его объятия. Ибрагим и сам замер на месте, не зная, стоит ли ему что-нибудь предпринимать. Этот момент четко отпечатался в его памяти: безвольно висящая белая рука, напряженная спина султана и огненный отблеск волос. Сердце пропустило удар: "она прекрасна". Бесчисленное количество раз Ибрагим корил себя за эту мысль. Как он мог, жалкий раб, позариться на наложницу султана, своего лучшего, более того, своего единственного друга? Он прекрасно знает свое место: оставаться в тени, быть правой рукой Сулеймана, не зариться на чужое. Но чем больше пепла сыпал Ибрагим себе на голову, тем сильнее он желал вновь увидеть ее. Он не понимал, что с ним происходит: только позволил себе мечтать о Хатидже-султан, как новое искушение начало его преследовать, и оба этих искушения были одинаково недосягаемы в его глазах. Множество раз Ибрагим молил бога избавить его от греховных мыслей, но тот оставался глух, и, казалось, даже подливал масла в огонь. Резкая, смешливая, энергичная Александра была абсолютной противоположностью сдержанной, немногословной и печальной Хатидже. Последняя казалась Ибрагиму чуть ли не божеством, абсолютно безгрешным и таким же далеким, он любил ее искренне, не надеясь получить любовь в ответ, она стала его религией. Но Александра... Была такая живая. Теплая, словно воплощение самой жизни, создана для любви, она еще не успела впитать в себя обычаи дворца, не научилась сдерживать эмоции, и сердце Ибрагима больно сжималось каждый раз, когда они случайно сталкивались в коридорах. Он до сих пор не мог внятно себе объяснить, почему в тот день выбрал Александру в качестве танцовщицы для султана. Было то желание угодить Сулейману? Или же он сам хотел полюбоваться ей? Ибрагим с улыбкой вспоминал ее танец. Такие грубые, непонятные, нелепые движения резко контрастировали со страстным, игривым взглядом. Между ней и Сулейманом заметно искрило, а Ибрагим лишь из тени наблюдал за тем, что предназначалось этим двоим, и старался не смотреть на нее: ее волосы, ее руки, ее шею, ее талию... Не смотреть не удавалось. Сначала Александра получила от султана платок, затем совместную ночь, а потом новое имя. И веселая, яркая Александра постепенно превращалась в статную, уверенную и сдержанную Хюррем. - Хюр-рем... - иногда, наедине с собой, Ибрагим прикрывал глаза и повторял ее имя. Ему нравилось, как оно звучит, и нравилось, что оно так подходит ей. Единственное, что не нравилось Ибрагиму, - это то, что имя дал не он. Не то чтобы у него были какие-то шансы это сделать, но фантазии на тему того, при каких обстоятельствах Александра получила свое новое имя, заставляли его до побеления костяшек впиваться пальцами в балконные перила. - Очнись, Ибрагим! - шикнул он сам на себя, когда воображение услужливо сунуло под нос картинку из лежащих на султанской постели Хюррем и Сулеймана. - Ты, жалкий предатель, возьми себя в руки! Он оглянулся вокруг. Хотелось что-нибудь сломать или бросить. Желательно, себя. "Ты и так уже сломлен", - ехидно подсказал внутренний голос. - "Вот чего стоит твоя дружба с повелителем? Одна безродная девка?" Не зная, как справиться со своей ревностью, Ибрагим заставлял себя думать о Хатидже, вспоминать, какой трепет и благоговение она в нем вызывала. В его понимании мечтать о сестре султана было греховно, но не так греховно, как мечтать о его женщине. "Его женщине", - Ибрагим еще раз осмыслил это словосочетание, и его челюсть неестественно напряглась. А потом Хюррем родила. И Ибрагим поздравлял султана, успокаивал Махидевран, играл на скрипке для Хатидже, загружал себя работой. Только бы не думать о ней и об их сыне. "Это мог быть наш сын... Нет, не мог", - сам себя оборвал Ибрагим. - "Не в этой жизни". Иногда, в минуты слабости и меланхолии, он представлял эту иную жизнь. Где его не продали в рабство, он скопил денег и отправился странствовать по свету, судьба привела его в русское царство, и он встретил Александру: беззаботную, радостную, счастливую; и спас ее от рабства. Она бы обязательно полюбила его, ведь между ними не было бы никаких преград, никаких титулов и правил дворца. Но в этой жизни все вышло так, как вышло: она стала любимой наложницей султана Хюррем-хатун, а он великим визирем Османской империи Ибрагимом-пашой. Ибрагим смог породниться с династией османов, женившись на Хатидже. Его далёкое светлое божество оказалось ближе, чем девушка из султанского гарема. Уже вскоре после женитьбы он осознал, какую ошибку совершил. Каждый день, каждую ночь Ибрагим безуспешно пытался увидеть в волосах Хатидже рыжину; широкую, искреннюю улыбку Хюррем в легком искривлении уголков губ своей жены. Их переглядывания, недомолвки и учтивость имели свой шарм, но как же проще все могло быть с прямолинейной Хюррем. "Уверен, к ней бы не пришлось обращаться на "вы", - с горечью думал Ибрагим, глядя на спящую рядом с собой Хатидже. Он ласково убрал локон с ее лба, воображая, будто этот локон рыжий, и тут же отдернул руку, в полной мере осознав, о чем думает. "Шайтан..." - только успела пронестись мысль, как Хатидже приоткрыла глаза. - Ибрагим? Все в порядке? Ты почему не спишь? - пробурчала она в сонном недоумении. - Все в порядке, моя госпожа, - он ласково поцеловал ее в лоб. - Я не хотел вас побеспокоить. "Ты счастлив", - молча решил для себя Ибрагим. - "Ты получил все, о чем не мог и мечтать, не зарывайся, не строй воздушных замков, цени то, что имеешь". Как мантру он повторял это перед сном, после пробуждения, когда ел, и уже почти поверил в то, о чем думал, но один взгляд, одно неловкое столкновение, одна колкая фраза от Хюррем разбивали его уверенность и заставляли заново убеждать себя, что он ее не любит. Наконец Ибрагим справился с настройкой, и скрипка издала чистый, глубокий звук. Только он начал наигрывать свою любимую мелодию, как раздался стук в дверь. - Войдите! - раздраженно бросил он, с неохотой откладывая инструмент, поднял глаза на дверь и обомлел. - Здравствуй, паша, - промолвила Хюррем. - Нам надо поговорить.