I Knew You Were Trouble

      Всё началось пару дней назад, когда в обшарпанный офис Хаджиме заявился незнакомец в дорогом костюме. Надо признать, уже одно его появление было необычно – редкий человек решится заявиться к наёмнику лично. Люди боялись приходить в офис, будто бы опасались, что человек, лишающий других жизни за деньги, может запросто прибить и их. Глупое предположение, но именно оно спасало Иваидзуми от лишних хлопот, а именно – от тошнотворных любезностей и терпеливого кивания на сбитую нервами речь.       Хаджиме не любит людей.       Не то, чтобы именно это стало главной причиной выбора его профессии – не настолько он всё-таки ненавидел всех потомков Адама и Евы, чтобы решать за них их судьбу – это было скорее чем-то вроде «семейного бизнеса». Тем не менее, большинство представителей прямоходящих действовали ему на нервы. Они шумные, наглые, эгоистичные, слишком нервные, слишком громкие, слишком зацикленные на себе, грубые и малодушные. Хаджиме не любил трусов, не любил ленивых и злобных, не любил шуток и не понимал всего этого культа красоты. Он не понимал социального конструкта, о котором так пеклось большинство, и его раздражало, что он обязан был ему следовать. Поэтому большую часть дня он скрывался за дверкой своего кабинета, а в остальное время – прятался дома, в маленькой квартире на окраине, где никто не мог его трогать.       Работу свою он тоже не любил. Презирал и себя в ней. Но работать продолжал, потому что ничего другого не знал, потому что, говоря кому-то, что он – киллер, всегда точно знал, надолго незнакомец не задержится, а значит терпеть кого-то, помимо своих приходящих и уходящих клиентов, не придётся.       Кстати о клиенте. Он был тихим, тучным мужчиной, серьёзным и по большей части в возрасте, если не считать добротного количества химикатов под его кожей, оттягивавших морщины. Точно знал чего хочет, а потому был краток и точен. Мечта, а не заказчик. Незнакомец просидел напротив Иваидзуми в кресле не дольше получаса, сразу выложив всю необходимую информацию, и даже ни разу не нахмурился на сигарету в зубах наёмника. А ещё он сразу принёс аванс. Хаджиме такое было по душе.       Новой целью оказался в буквальном смысле мальчишка. Ойкаве Тоору было от силы лет двадцать, – почти ровесник Иваидзуми, – он учился в университете, а также числился одним из лучших связующих страны, претендентом на место в сборной страны чуть ли не с самой средней школы. Как писали журналы: красавец, любимец дам, настоящий ловелас, талантливый, одарённый трудоголик, мечта во всех отношениях.       Чем же это солнце страны сумело насолить тому старикану? Иваидзуми не спрашивал. Гадать можно долго. Может, этот парнишка мешал сыночку заказчика попасть в сборную Японии, а, может, блистательный связующий не дал старому педофилу. Как бы смешны эти предположения ни были, Хаджиме платили не за них, да и он никогда не был сплетником.       Именно так Иваидзуми оказывается здесь – за столиком на улице у небольшой кофейни, расположенной неподалёку от университета, где учится его заказной. Так он обычно делает, чтобы точно знать расписание своей жертвы и, как итог, время и место, когда лучше совершить убийство.       Пока стрелки часов на его руке медленно и размеренно отбивают секунды и минуты, Хаджиме про себя отмечает, что здесь достаточно мило. Мило, потому что тихо. Похоже, эта кофейня – не самое популярное место, хотя кофе здесь всё же вкусный. Не то, чтобы американо можно сделать плохо, учитывая, что каждое такое заведение с некоторых пор оборудовано кофе-машиной, и всё же зерна здесь приятные. Помимо совершенно очевидного фактора, – качества продукта, – радуют удобные стулья, зонтики над головой, а также полузавядшие цветы на подоконнике. Любого другого человека эта картина наверняка расстроила бы, но Иваидзуми видит в ней что-то настоящее. До блеска вычищенные картинки его раздражают, будто бы тот угодил не совсем в реальный мир, и чувствовать заставляют себя, как кусочек какого-то совсем другого паззла – он-то совсем уж неидеальный и уж точно не чистый.       Хаджиме, делая обжигающий глоток напитка, смотрит на часы, потом косится на улицу, где все люди куда-то неизменно спешат, губя подошвы обуви в мокром осеннем асфальте, и делает новую пометку у себя в голове – Ойкава Тоору не слишком пунктуален. Учитывая время, которое молодой студент потратит на дорогу от кофейни до университета, можно сделать простой вывод – он опоздает как минимум на четверть часа, не учитывая непредвиденные обстоятельства. Если же брать в расчет эти самые непредвиденные обстоятельства, – долгий сигнал светофора, очередь у входа в институт, разговор со знакомым с другого факультета, поход в уборную или даже простое самолюбование у зеркала (на что, Иваидзуми не сомневался, Ойкава способен), – то всю треть часа.       Надо признать, Тоору был полон непредвиденных обстоятельств. За ту неделю, что Иваидзуми пристально за ним наблюдал, он так и не смог проследить никакой логики в действиях парня. Тот, казалось, жил моментом, что для Хаджими сравни справке о шизофрении. В один момент волейболист флиртовал с девушками, шёл с ними в злосчастную кофейню, в другой уже мчался на другой конец города, в магазин со спортивной формой; сначала он точно направлялся в институт, но на половине пути сворачивал в продуктовый и покупал кучу странных фруктов, начиная с бананов и заканчивая манго; в другой день его друзья проводили добрый час в магазине, ожидая, когда же Ойкава выберет себе новый шампунь, вместо того, чтобы пойти в бар, как намеревались; а бывало по дороге домой парень просто покупал себе мороженое, усаживался на скамейку в парке, напротив фонтана, и сидел в полном одиночестве, слушал музыку и поедал сладость. Неизменным в расписании Ойкавы оставались только две вещи – институт и тренировки по волейболу, однако, надо отметить, что даже не все пары в учебным заведении удостаивались присутствия Великого Короля Площадки, как подростка называли громкие газетные заголовки.       Иваидзуми морщится, снова косясь на часы. Ему не надо знать Тоору близко, чтобы понимать – тот уверен, что всё в этом мире крутится вокруг него. Все могут его подождать, все могут его потерпеть, все могут его простить, понять, полюбить. Это эгоистично, как ни глянь, но, даже сам Хаджиме стал медленно убеждаться, что так оно и есть. За ту неделю бесконечных и непрекращающихся выходок связующего ещё никто и никогда ничего ему не говорил. Как-то раз преподавательница по социальной психологии попыталась что-то ему высказать, но стоило Ойкаве только виновато улыбнуться и поставить на её стол карамельно-пряный латте (который засранец специально взял в дополнение к своему «Розовому Единорогу»), как женщина растаяла, а после пары даже потратила лишние сорок минут, объясняя непутёвому подростку то, что он пропустил, пока был слишком занят обсуждением стратегии к следующей игре на лестничном пролёте.       Иваидзуми не врал самому себе, будто бы паренёк этот чем-то особенный. Ойкава Тоору не больше, чем просто харизматичный засранец. Но это не значит, что Хаджиме, столкнись с ним при любых других обстоятельствах, не попал бы под эти чары. Просто обстоятельства сложились именно так, как сложились.       Когда опоздание Тоору переваливает уже за добрую треть пары и Иваидзуми задаётся вопросом, собирается ли студент вообще посещать первую пару, дверь маленькой кофейни открывается. Оттуда слышится целая какофония звуков, – тихие разговоры, приглушенная музыка, работа машинки, шаги и шепот, – и порывы ветра приносят с собой теплый воздух и запах свежей выпечки. Хаджиме тут же поднимает перед глазами книгу, которую читал, – старенький потрепанный науч-поп с достаточно скучным сюжетом, – и закрывает им лицо, поднимая стаканчик с кофе к губам. Как только Тоору покинет кофейню, об этом мальчишке можно забыть до самого вечера, пока тот не выйдет из спортивного зала с волейбольной сумкой на перевес. Всё вот-вот должно закончиться, Иваидзуми вернётся в свой потрепанный офис, включит старенький фильм на фоне и закурит сигарету. Всё вот-вот должно закончиться.       Хаджиме терпеливо вздыхает, отбивая ногой ритм, потому что Ойкава, будто прочитав его мысли, застывает в дверях и продолжает назойливо, почти над ухом, ворковать с девчонкой-баристой. Он не спешит уходить, а из кафе продолжает так заманчиво тянуть теплом, что Иваидзуми уже задаётся вопросом, кто оставляет уличные столики осенью и почему он не додумался сесть внутри? Он кидает ещё один раздраженный взгляд на часы, в этот момент дверь за его спиной захлопывается, кто-то спотыкается, летит спиной прямо на него, но не падает, ухватившись рукой за чужое плечо. Столик содрогается, кофе проливает несколько капель на салфетку рядом, книга летит на сухой асфальт, наёмный убийца сгибается вдвое, пытаясь не упасть.       Всё происходит так быстро, что Иваидзуми не успевает ни пискнуть, ни разозлиться, будто бы кинолента прошлась на двойной скорости.       — Божечки-кошечки, простите меня, пожалуйста!       Когда Хаджиме поднимает голову, то не видит чужого лица, уже сидящего на коленях перед ним, поднимающего с асфальта книгу, зато он видит затылок, и его он знает очень хорошо. Именно за этим затылком Иваидзуми поручили наблюдать и в последствие убить. Именно этот затылок ходил на пары, играл в волейбол, покупал себе самый дорогой шампунь, часами выбирал авокадо посвежее, пил в баре и ходил на пробежки рано утром. Только теперь этот затылок был так близко, что время, потраченное на выбор ухода за волосами, можно было оценить как, пожалуй, потраченное не совсем в пустую.       — Простите меня! Вы сидели под зонтиком, так что, наверное, можно считать, нам повезло – она не угодила в лужу!       Иваидзуми буквально застывает на месте, не в силах двинуться, желая в буквальном смысле исчезнуть, когда Тоору поворачивается на него и невинно улыбается, потирая затылок. Дело не в ослепительной улыбке или в той удивительной харизме, дело даже не в том, что Ойкава выглядит, как ангел, сошедший с небес, самый невинный и лживый из всех тех, что только были у Бога, а в том, что Хаджиме никогда прежде не разговаривал со своими жертвами. Как он должен себя вести? Не убить же мальчонку прямо здесь. Но что тогда?       Вот она, та самая непредвиденная ситуация, которых Иваидзуми так боялся.       Он практически машинально тянется к книге, Ойкава протягивает предмет в ответ, но буквально в сантиметре от пальцев хозяина вновь притягивает к себе, быстро пробегаясь глазами по названию.       — У Вас отличный вкус! Одна из лучших книжек про пришельцев, поверьте мне, я знаю! Я много чего читал, но эта – по-настоящему стоит того. Всё остальное – полнейшее дно. Тук-тук! Кто там? Здравствуйте, мы со дна Марианской Впадины! — Ойкава делает соответствующие движения руками, будто в дверь стучит, а потом приглушенно смеётся, покрываясь румянцем.       Иваидзуми даже не в силах нахмуриться в ответ на абсолютно несмешную шутку или отвратительный жаргон, он только еле-еле кивает, решая умолчать, что сюжетец – низкосортный. Вместо этого он пробегается глазами по фигуре Тоору и только сейчас замечает, что поверх свитера у того на шее висит маленький кулон с летающей тарелкой, а на его рюкзаке множество значков с фильмами про пришельцев и зелёными головами самих существ.       Гик, не иначе.       Хаджиме считает, что на этом разговор может быть закончен, но вместо этого Ойкава устраивается на стул прямо рядом с ним, и задорно продолжает:       — Знаете, если Вам нравится эта книжка, могу посоветовать Похищенных! Не смотрите на меня так, я знаю этот взгляд! — Хаджиме почти уверен, что его глаза не выражают ничего, кроме жалобной мольбы о помощи. В особенности потому, что эмоции Ойкавы меняются с восторга на гнев и обратно со скоростью света. — Все говорят, это лютый кал, но не слушайте их! Большинство из этих «псевдо-фанов» даже не читало эту книгу, — показывает кавычки в воздухе, и брови Иваидзуми летят вверх. Он относится к пришельцам как к чему-то, вроде Тейлор Свифт? Как к фан-клубу? Что вообще не так с этим парнем?! — А её стоит прочесть! Там есть всё: хороший сюжет, интересные персонажи, неожиданные сюжетные повороты, конечно же, пришельцы и, что не маловажно, научная достоверность!       Ойкава, как положено, загибает пальцы, будто бы давно выбирал истории именно по этим критериям, но Иваидзуми всё равно сложно поверить, что в книгах про пришельцев может быть хоть какая-то мало-мальски научная достоверность. Как бы харизматичен этот парень ни был, а здравый смысл ему всё равно не переплюнуть.       — Сложно сейчас найти что-то столь толковое, но я знаю отличный магазинчик на окраине, где продаётся парочка хороших книг. Именно там я нашёл Похищенных, и, мне стыдно в этом признаваться, но когда-то и я хейтил эту книгу. Меня переубедил продавец там. Всякий сброд туда не берут, это был замечательный парнишка! Разбирается в пришельцах почти так же хорошо, как я! — Тоору ударяет себя в грудь, и Иваидзуми сдерживает смешок. Как ему кажется, это не то, чем стоит гордиться. И как за этим парнем вообще бегало столько девчонок, если он был таким откровенным придурком?! Он что, всё время молчал рядом с ними? — В общем местечко проверено лично мной! — Тоору ставит подбородок на ладонь, согнутую в локте, и подмигивает. Внутри что-то взрывается от какого-то почти животного страха, когда Хаджиме смотрит в глаза цвета шоколада.       Ойкава на секунду замолкает, давая Иваидзуми такую необходимую передышку. Связующий радостно вздыхает, откидываясь на спинку стула и смотрит куда-то вдаль. Хаджиме готов спорить на деньги, что тот думает про парк вниз по улице, который сейчас, наверное, как и весь город, золотой. На секунду в голове проскальзывает мысль, что на пары Тоору уже никак не успевает, а значит, скорее всего, пойдёт сидеть в обнимку с наушниками и мороженым у фонтана. Интересно, какого это.       — Знаете, так приятно поговорить с кем-то, кто интересуется пришельцами так же, как и я. Спасибо Вам!       Поговорить? Иваидзуми буквально не сказал ни слова, и его точно не интересуют подобные выдумки. Этот парень либо тупой, либо слишком помешан на собственной персоне. Вполне возможно, что всё сразу.       — Я дам Вам свой номер телефона, а Вы пишите в любое время, буду рад. Всегда готов что-то посоветовать! — Ойкава достаёт из кармана ручку и быстро что-то черкает на развороте книги, даже не спросив разрешения. Хаджиме не против, пусть такая наглость слегка раздражает. Лишь бы всё это поскорее закончилось.       Тоору протягивает книгу Иваидзуми, тот тянется в ответ, они соприкасаются пальцами, и маленький томик, создавший сегодня утром столько проблем, вновь летит на землю, угождая страницами прямо в лужу неподалёку. Запястье Хаджиме пронзает такая боль, будто бы кто-то ножом режет, будто пуля тело насквозь прошла. Будто бы кто-то на нём клеймо выжигает, как на скоте. Он отдёргивает руку так резко и сильно, что стул слегка качается. Сжимается в комок, прижимая конечность к груди, с трудом сдерживая крик боли, жмурясь и очень громко матерясь.       Болезненные ощущения пропадают так же быстро и внезапно, как и появились. Иваидзуми требуется пара секунд, чтобы прийти в себя, и только потом он поднимает взгляд на своего собеседника, на глаза которого навернулись слёзы. Он тоже почувствовал это.       Осознание приходит неожиданно, и Хаджиме, пожалуй, слишком резко закатывает рукава джинсовки и толстовки, чтобы посмотреть на собственную кожу, что ещё утром совершенно точно была чистой. Теперь же на ней красовалось извилистое Ойкава Тоору.       Иваидзуми хочется что-то сломать. А ещё ему хочется разреветься.       Его соулмейтом не может быть его заказной.       Но это так.       — Иваидзуми Хаджиме, значит…       Голос. Сладкий. Озадаченный. Томный. Задумчивый. Счастливый. Тоору даже не представляет, что оказался по уши в дерьме.       — Простите, мне надо идти.       Иваидзуми подскакивает с места, потому что это единственное, что он может придумать; огибает Ойкаву, наступает на книгу в луже и убегает. Оставляя свой кофе остывать на холоде, а своего соулмейта озадачено пялиться вслед уходящей любви всей его жизни.

***

      Пожалуй, необходимо кое-что прояснить. Хаджиме не отрицал существование соулмейтов. Он не был одним из этих глупцов, которые кричали, что имя на их руке – просто случайность. Пусть Иваидзуми и стремился объяснять всё с рациональной точки зрения, одно он знал точно – таких случайностей не бывает. Солнце не поднимается над горизонтом просто так, чужие имена не прожигают твою кожу от скуки.       Помимо прочего Иваидзуми было не двенадцать лет, чтобы сидеть у окна с кружкой кофе и, задумчиво глядя на мокрый от дождя город, твердить, будто бы его невозможно полюбить. Это же просто смешно. Хаджиме не ребёнок, он знает, что может быть счастлив и может быть любим. Во всяком случае, потенциально.       А вот что вряд ли может произойти, так это любовь с наёмным убийцей.       Нет такой вселенной, в которой солнце Японии, лучший связующий страны, волейболист и спортсмен, душа компании, ангел, сошедший с небес, не просто влюбился в киллера, а остался, узнав, чем Иваидзуми занимается. После такого Ойкава Тоору не останется, и это даже не обидно, потому что Хаджиме его понимает (отчего, если честно, только больнее).       Ситуацию усложняло всё ещё больше тот факт, что Иваидзуми уже согласился на это дело. Он уже взял аванс и уже потратил его на билеты. Хаджиме долгие годы планировал переехать из этого шумного, тошнотворного Токио куда-нибудь на окраину Японии, снять там маленький домик и больше никогда не встречаться с людьми. Всё было готово, он должен был закончить эту часть своей жизни, навсегда перевернуть страницу и стать кем-то, кого никто не знает, как монстра воплоти, и тут происходит это.       Гребаный Ойкава Тоору горит на его запястье, словно фитилёк динамита, который вот-вот взорвётся.       За это надо выпить. Выпить много, безудержно и, скорее всего, закончить вечер где-нибудь в туалете. Выпить так, чтобы алкоголь просто проел память насквозь, как маленький злобный червячок. Выпить так, чтобы на какой-то один короткий миг боль перестала прожигать тело, чтобы мечта о том, как Иваидзуми пойдёт в магазин на окраине Японии, в магазин, где будет пахнуть близостью моря и свежими овощами, и там он встретит любовь всей своей жизни, которая не побоится словосочетания «бывший киллер», которая поймёт, что он никогда не хотел этим заниматься и оставил эту часть своей жизни ещё до того, как по-настоящему бросил всё, которая возьмёт его за руку и поведёт к берегу, чтобы прогуливаться босыми ногами по холодной осенней воде. Выпить так, чтобы смириться с мыслью, что единственный человек, который мог его полюбить, скоро умрёт.       Хаджиме сидит в баре. Таком же, как и все прочем – забитом под завязку, грязном, вонючем, со вкусным алкоголем и девушками в слишком коротких юбках. Сегодня здесь очень душно от большого количества людей. Наверное, причина такому пятница, но Иваидзуми никогда не понимал этой потребности напиваться каждый пятый день от начала недели, будто бы то было каким-то подобием религии (паршивой, надо признать). Напиваться стоит только по стоящей причине, а причина у Хаджиме была и такая весомая, что ни один из здесь находящихся не имел права пить наравне с наёмником.       Но это ведь неважно, не так ли? Какое в конце концов дело, сколько здесь народу, если виски вкусный, а Ханамаки с Матсукавой смогли отхватить столик в углу?       — И что ты сделал? — Такахиро опрокидывает стопку саке и морщится, заедая кусочком лимона, от чего его лицо особенно сильно похоже на кошачий анус. Иссэй хлопает того по спине, помогая прийти в себя, а Иваидзуми презрительно отводит взгляд в сторону, позволяя другу прийти в себя.       — Я ушёл.       — Ушёл или убежал? — Голос приглушённый, и друг кашляет от того, что слишком рано решил заговорить.       — А какая, блять, разница?       — Разница в том, что ты, Иваидзуми-сан, всегда убегаешь, когда что-то хорошее происходит, — голос Матсукавы, как всегда, принимает тон наставника, будто бы тот на целую жизнь старше Хаджиме. Это не так, от того и бесит.       — Тут есть целый ряд несоответствий. Во-первых, это не так. Во-вторых, ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы заявлять подобное. В-третьих, не забыл ли ты, что именно я должен сделать? Как ты можешь вообще говорить, что произошло что-то хорошее?! — Иваидзуми всю свою тираду яростно гоняет лёд по стакану, а потом залпом допивает обжигающий горло виски. Это почти не успокаивает его нервы, но ещё пара таких стаканов, и на грубость Иссэя станет насрать.       — Я знаю тебя целую жизнь, и могу сказать, что Матсукава прав. Ты убегаешь, Иваидзуми, и делаешь это с такой исправной периодичностью, что мы уже сбились со счёта, — Ханамаки берёт со стола луковое кольцо и кусает его, а потом отправляет оставшийся кусочек в рот своего парня.       Такахиро и Иссэй были лучшими друзьями Иваидзуми и, по совместительству, единственными его друзьями. Наверное, для точности картины, стоит пояснить, кто они такие и какое именно место в жизни Хаджиме занимали.       Ханамаки будущий киллер знал почти с пелёнок. Их родители дружили, были замешаны в одном бизнесе, они вместе ходили в детский сад, вместе пошли в школу и отучились, вместе пришли на это нечеловеческое поприще, вместе продолжили дело родни. Иногда Хаджиме даже казалось, что Такахиро может читать его мысли – настолько хорошо они друг друга знали. Ханамаки тоже был киллером, его руки тоже по локоть были в крови, хотя им совсем недавно перевалило за двадцать, и он тоже ненавидел то, чем занимался. Они были так похожи, что в пору начать встречаться, но только вот судьба распорядилась иначе, подсунув Иваидзуми такую свинью, которую ещё никто никогда не видел со времен самого Иуды.       Матсукаву Хаджиме знал куда хуже. Вообще-то сначала с ним познакомился Такахиро, и встреча двух соулмейтов совсем не была красивой, такой, какой она должна бы быть. Ханамаки пришёл в похоронное бюро, чтобы подготовить похороны своей бабушки. Там-то и работал Иссэй. Встреча, окутанная горем, потом несколько ссор, потом правда, насчет работы Такахиро, потом несколько расставаний на этой почве. За два года они успели расстаться пять раз и столько же сойтись. Эти отношения не были мирными или спокойными. Матсукава презирал то, чем занимался его соулмейт, хотя сам ежедневно закапывал трупы. Их отношения – грустные и неприглядные. Такие, какими не должны быть, но какими являются по сей день.       Сегодня был тот редкий момент, когда Матсукава и Ханамаки вместе, но пройдёт пара дней, и они снова могут расстаться. От этих американских горок Иваидзуми порядком устал. В один день Иссэй здесь, а завтра уже где-то пьяный валяется в грязи, сетуя на свою судьбу, заставляя двух наёмников забирать его из бара поздно ночью. Всё-то в жизни Хаджиме было неспокойно, и от этого было тошно.       — Хорошо, даже если так, с чем я не согласен, — наёмник параллельно кивает официантке, прося повторить заказ, — вы оба забываете, что я должен сделать.       — Так не делай этого! — Ханамаки говорит так легко, устраиваясь на плече своего парня, что Иваидзуми хочется сломать другу нос.       — Я не могу. Я уже взял аванс, и это мой единственный билет слинять отсюда.       — И ты сможешь жить спокойно, зная, что собственными руками разделался с единственным шансом на счастье? — Матсукава делает небольшой глоток какого-то слишком гейского коктейля, пока Ханамаки радостно поддакивает своему парню.       — Отношения – не единственное счастье в жизни, — грозно замечает Иваидзуми.       — В чем же тогда счастье? — Видимо, Ханамаки достаточно пьян, чтобы задавать настолько философские вопросы.       — В спокойствии и уединении от всего этого дерьма.       — Ты говоришь «всего» так, будто подразумеваешь весь мир сразу.       Ханамаки говорит осуждающе, но Иваидзуми только кивает в ответ. Так оно и есть. Именно это он и имел ввиду.       На несколько минут они замолкают. Хаджиме знает, что ни Такахиру, ни его парню этот разговор не нравится. В основном потому, что ни Такахиру, ни его молодой человек не собираются бросать свои работы и переезжать к черту на куличики. Это обсуждалось много раз, но каждый раз разбивалось о жестокие скалы реальности. Ханамаки не хочет терять своего друга, а Матсукава не хочет, чтобы его парень потерял что-то настолько важное, как друг. Такахиро много раз пытался убедить Иваидзуми остаться, но все попытки были тщетны, как желание остановить снегопад зимой. Просто бесполезно. Каким бы страшным и бесчестным человеком ты ни был, остановить силы природы тебе не под силу, а желание Хаджиме переехать такое же естественное и непреодолимое, как и ливень в сезон дождей, как снег зимой, как листопад осенью, как распускание почек весной, как рост плодов на деревьях летом. Этого просто не остановить.       — Иваидзуми-сан, а ты никогда не думал, что как раз отношения, любовь могут дать тебе то, чего ты ищешь?       — Ханамаки, ты так говоришь только потому, что хочешь, чтобы я остался, — виски наконец приносят, и Хаджиме делает большой глоток, желая успокоить нервы.       — Ничего подобного, так показывает практика.       — Согласен. С тех пор, как я встретил Макки, на душе стало так спокойно, как не было никогда. Будто бы я нашёл частичку себя.       — Да ты должно быть шутишь, — Иваидзуми фыркает, — с тех пор, как вы встретились, не было ни дня, чтобы вы не ругались!       Ханамаки и Матсукава переглядываются, а потом разражаются хохотом на весь бар.       — Так и есть! — Иссэй утирает слёзы.       — Но лучше ругаться с любимым человеком, чем всю жизнь провести в одиночестве, не познав этого чувства.       — Ещё одно такое слово, Ханамаки, и я блевану.       — Ива-чан, не могу поверить, что это ты!       Голос, до боли знакомый и родной, от которого в душе всё наперекосяк, прерывает уже, казалось бы, законченный разговор, и Иваидзуми просто не в силах развернуться на звук. Ему кажется, что сердце вырывают из груди, когда сквозь толпу проскальзывает (надо признать так просто, словно воды, расступающиеся перед Моисеем) уже знакомая макушка. Ойкава направляется прямо к столику, выглядит шикарно в этой своей гиковской футболке с пришельцами на ней, надетой поверх черной водолазки, и останавливается, кажется, всего в сантиметре от Хаджиме, держа в руке бокал какого-то коктейля, что готовят специально для девушек, чтобы незаметно напоить тех в хлам и увезти домой.       Во рту тут же пересыхает от животного страха и борьбы с желанием убежать куда подальше, а Тоору, кажется, даже не замечает друзей Иваидзуми. Он наклоняется низко, возможно, чтобы лучше было слышно сквозь толстую пелену барного шума, а, может, чтобы создать достаточно интимную атмосферу, от которой сердце в груди наёмника заходится с новой силой, желая, кажется, покинуть тело раньше положенного срока. Ойкава улыбается, но эта улыбка такая фальшивая, будто бы Медуза Горгона, что вот-вот превратит свою жертву в камень.       Так Хаджиме себя ощущает рядом с любовью всей своей жизни – будто бы брюхо вот-вот распорят и все внутренности наружу выпустят. Он почти уверен, что это неправильно, но, если честно, хуй его знает, как правильно. В конце концов, любовь и страх оказываются так похожи, что редкий человек сможет провести точную грань между ними.       — Поверить не могу, что встретил тебя здесь! — Ойкава задорно улыбается, шепчет, кажется, прямо на ухо, от которого по всему телу тут же проходится рой мурашек. Страшно. Очень страшно. — Когда ты сегодня утром убежал, я уже подумал, что больше тебя не встречу. Но судьба – забавная штука, не так ли, Ива-чан? — Краем глаза Иваидзуми видит, как Ханамаки и Матсукава давятся смешками, видимо, потешаясь над несоответствующим образу грозного наёмника прозвищем, а Ойкава обиженно тыкает того в плечо, надувая губы.       — К-как ты меня назвал? — Единственное, что может выдавить из себя Хаджиме, нервно крутящий в руке стакан с виски.       В ответ Ойкава делает глоток из трубочки своего семицветного напитка.       — Ива-чан! Это прозвище, которое я тебе дал. Тебе нравится? — Большой палец связующего проходится по скуле Хаджиме, и тот так напуган, что даже не в силах отстраниться. Тоору относится к нему, как к своей собственности, и от этой уверенности спирает горло. — Мне кажется, оно тебе очень идёт.       Иваидзуми ничего не отвечает, только взгляд переводит на своих друзей с мольбой о помощи. Такой мольбой, которая ещё никогда не плавала в водах его шоколадных глаз, словно корабль, который вот-вот наткнётся на скалы. А ведь это неизбежно произойдёт в тот день, когда Хаджиме достанет дуло из его запылившегося чехла.       Только сейчас Ойкава замечает невольных участников разговора. Он выпрямляется и долго разглядывает Ханамаки с Матсукавой, будто бы оценивает. Возможно, на его лице проскальзывает толика ревности, пока те (очевидно, чтобы успокоить гостя) не берутся за руки. Иваидзуми может слышать, как тяжело Тоору выдыхает, будто бы вся злость мира выходит из его легких.       — Я – Ойкава Тоору, соулмейт Ива-чана! Рад познакомиться с его друзьями! — Связующий последовательно пожимает руки улыбающимся парням, и Хаджиме буквально в шоке от того, как быстро ненависть Ойкавы сменяется радостью от нового знакомства.       — И мы рады познакомиться с любовью всей жизни Ива-чана! — Ханамаки смеётся над ним! Подумать только, да как этот педик вообще имеет право что-то вякать?! Руки Хаджиме сжимаются в кулаки.       — Ой, да ну что вы такое говорите, — Ойкава заливается притворной краской. Иваидзуми не надо знать этого пацана хорошо, чтобы быть уверенным – тот упивается словами о любви, как другие упиваются от стопки саке на голодный желудок. Для него это лучший комплимент в жизни, и он купается в нём, как Скрудж Макдак в своём золоте. — Я знаю Ива-чана не так давно, но уверен, у нас с ним всё будет замечательно, — Тоору дарит Хаджиме ещё один влюблённый до безумия взгляд, от которого на душе становится тошно.       — Уверен, так и будет, — Ханамаки продолжает подливать масло в огонь, словно инквизитор, радующийся пыткам над еретиками. И кого он выбрал разносчиком вольнодумной чумы?! Своего лучшего друга – Хаджиме! Как он только может!       Глаза одного только Такахиру говорят, «Видишь, это судьба, Иваидзуми!», а что говорят глаза Матсукавы лучше вообще не произносить вслух. Это необходимо закончить в срочном порядке, пока никто из присутствующих не решил, что Хаджиме согласен на что-либо из происходящего.       — Что ты здесь делаешь, Ойкава? — Наёмник рад, что его голос звучит грозно, а не дрожит от страха, как всё его тело.       — Я пришёл сюда с друзьями! — Тоору кивает в сторону стойки, откуда в их сторону смотрят две пары глаз: одна из-под смольно-черной челки, а вторая с грозными совьими глазами. Оба кивают Ойкаве, но не решаются подойти, пока мужчина не машет им, сообщая, что всё в полном порядке. Это не так, но не исправлять же связующего на полудвижении руки. — Кстати, ты можешь звать меня Тоору. А лучше придумай мне кличку, как я тебе. Уверен, мне бы понравилось «Любимый» или точно подошло бы «Ангел мой». Я ведь похож на ангела, мне часто это говорят. Хотя, если ты смущаешься…       — Обойдусь, — Иваидзуми нагло перебивает своего соулмейта, и улыбка соскальзывает с прекрасного мальчишечьего лица. Наёмнику приходится признать, что расстроенное выражение лица ему совсем не идёт. Уродливо как-то выглядит и неестественно. Но он не станет даже думать об этом. Ему не нужно это чувство порхающих бабочек в животе от одного только взгляда, иначе вся работа, к которой он стремился долгие годы, пойдёт насмарку.       Паршиво.       Как же всё это паршиво.       — Ойкава, позови своих друзей сюда.       — Да-да, присоединяйтесь к нам, мы будем рады компании, — Ханамаки и Матсукава топят Иваидзуми, который отчаянно пытается набраться воздуха, и они оба прекрасно это знают.       — Не думаю, что это хорошая идея… — блеет, как овца перед волком, Иваидзуми. Он совсем не в форме. Да что с ним такое?! Это ведь просто мальчишка!       — Боялся даже подумать о такой наглости! — Кажется, никто даже слушать Хаджиме не собирается. В особенности Ойкава, который уже всё давно решил и лучезарно улыбается. — Куроо, Бокуто, идите сюда, я познакомлю вас с Ива-чаном!       Иваидзуми приходится потесниться. Друзья Тоору быстро находят нужный столик, будто бы уже заранее знали, чем всё кончится. Хаджиме невольно задаётся вопросом, часто ли Ойкава пользовался своей внешностью и харизмой, чтобы найти местечко в переполненном баре. Почему-то от этой мысли становится тошно.       Тем не менее, внимание Ойкавы полностью приковано к Иваидзуми, и тот почему-то и впрямь быстро успокаивается (если Матсукава с Ханамаки говорили про это спокойствие, то они, на удивление, были в чем-то правы). Тоору садится так близко, что разве что голову на Хаджиме не кладёт. Потягивает свой коктейль, поправляет волосы, радостно что-то обсуждает. Он живой, настоящий и совсем не похожий на своего соулмейта. Иваидзуми давненько не видел таких людей (с самой школы, наверное). Такие люди, как Ойкава, душа компании: они смеются, разговаривают, шутят, рассказывают удивительные истории, так просто делятся информацией о себе, словно им никогда не делали больно, и бесконечно много пьют свои девчачьи коктейли с зонтиками и привкусом заката.       Хаджиме это всё, надо признать, не нравится. От громкого смеха уши вянут, болят, и барабанные перепонки, кажется, хотят покончить жизнь самоубийством. От бесконечных разговоров голова идёт кругом: такой поток информации не каждый может выдержать, только очень общительный человек, а Иваидзуми никогда не входил в их число. Шутки эти все тупые и совсем не смешные, постоянно крутятся вокруг секса, словно у кого-то здесь жесткий недотрах. А истории эти вовсе не удивительные, а самые что ни на есть обыденные. Как кто-то в университет опоздал, потому что кофе пролил, как работу пропустил, потому что накануне перепил, как бабушке помог сумки донести, как собаку замечательную в парке увидел, как со своим соулмейтом познакомился... Всё до тошнотворности обыденно, и Хаджиме, если честно, представить себе не может, как кому-то подобное может быть интересно. радует лишь то, что его никто не трогает, позволяя пить так много, как он захочет (подгоняемый неинтересными разговорами и страшащей компанией, Иваидзуми заказывает уже третий к ряду виски).       Когда Ойкаве дают слово, он рассказывает о себе: чем увлекается, где учится, кем собирается работать, какие его друзья (хотя они сидят буквально напротив Иваидзуми), как проводит свободное время, что предпочитает на завтрак, сколько длится его утренняя пробежка, отчего его волосы выглядят так идеально - в общем, рассказывает всё то, о чем Хаджиме и без того уже осведомлён. Слушая Тоору, наёмник думает, что уже знает о нём всё самое интересное, и это всё составляет такой маленький список, что поместился бы на спичечном коробке. Если единственное, что Ойкава может рассказать о себе, это какой его любимый шампунь, то в нём нет ни глубины, ни загадки. Связующий, как самый изнеженный солнечными лучами цветочек, так же прекрасен, но не несёт в себе ничего особенного.       По правде сказать, Иваидзуми боялся этого вечера, потому что был в ужасе, что чувства могут ударить его по голове так же болезненно, как метка прорезала кожу утром, но на деле оказалось, что Хаджиме не чувствовал ровным счётом ничего к этому парню. Кажется, что Вселенная совершила ошибку, когда сделала их соулмейтами, и вовсе не потому, что Иваидзуми должен убить Тоору, а потому, что бабочки в животе не летали в животе при одном только взгляде в янтарные глаза. Хаджиме немного грустно при мысли, что любовь всей его жизни оказалась такой же посредственной фальшивкой, как и абсолютное большинство людей, не пробуждающее в Иваидзуми ничего более, чем простые скуку и раздражение, но, с другой стороны, убийство Ойкавы разом превратилось гораздо более простую задачу.       Ойкава не перебивает, когда Ханамаки или Матсукава что-то рассказывают, и, если честно, Иваидзуми благодарен, что они так и не затрагивают тему работы. Ему не хочется ни думать, ни говорить об этом. Ему хочется уйти, но также хочется остаться, чтобы почувствовать хоть что-то к Тоору, чтобы всё это обернулось трагедией, которая сожрёт остатки сердца Хаджиме, почти переставшего биться в груди. В том, что, если хаджиме всё-таки влюбится, это убьёт его, не было сомнения, но, – Боже мой, – Иваидзуми думает лишь о том, как нескончаемо глупо облажалась Вселенная. Он чувствует злость на самого себя, но не чувствует больше страха, а только обиду, что его сказка, единственная на всём белом свете, была смыта в унитаз, и от того злится ещё сильнее. Это превращается в бесконечный круг из ненависти и ярости, который только сходит на нет и тут же поднимается на новый вираж.       А Ойкава спокоен, радостен, даже не подозревает в какой глубокой заднице оказался. Даже не думает о том, что этот вечер может стать последним в его жизни. А Иваидзуми так зол на жизнь и самого себя, что руки чешутся закончить всё это поскорее. Жаль только, что ничего под рукой подходящего нет. И абсолютно всё равно, что бар полон людей. После этого у Хаджиме только одна дорога – в ад, а где он будет, – на земле или под ней, – уже не так важно. Такие вещи не прощают, потому что никто не смеет предать свою любовь. А Иваидзуми собирается это сделать, и внутри от этого открытая рана. Не потому, что наёмник потеряет что-то важное, ведь он яро верит – не в любви счастье. А потому, что его руки по локоть в крови окрасились в такой цвет, который никогда не смоешь при всём желании. Это не алый, не багровый, не пунцовый, это самый настоящий черный, такой тёмный, что ещё чуть-чуть и он поглотит весь свет вокруг, оставив только ночь – в сердце и душе.       Хаджиме жалок.       Он отвратителен и жесток, как не бывает жестока даже мать, бросившая собственное дитя. Ему нет подобных и не будет больше никогда.       Иваидзуми нужно выйти. Ему просто нужно вдохнуть свежего воздуха полной грудью, чтобы как-то остановить собственные мысли, которые с некоторых пор походили на испорченную карусель: крутились по кругу на бешенной скорости, набирая новые виражи с такой силой, что болезненно врезались в виски. Хаджиме залпом выпивает остатки виски и молча протискивается сквозь бесконечную толпу людей к выходу. Ойкава провожает его обеспокоенным взглядом, и наёмнику с трудом удаётся это игнорировать. Он чувствует вину, которая болезненно прожигает душу вечным огнём, что не потушить так просто. Даже миллион слёз не справились бы с этой задачей, и Хаджиме, как на зло, не умеет плакать.       На улице холодно. А ещё там собралась целая куча людей, которые курили, громко смеялись, переговаривались и постоянно просили стрельнуть сигарету. Может, дело было во внешнем виде, а, может, в настроении, которое, словно тёмная аура, отпугивало всех вокруг, но к Иваидзуми с подобной просьбой никто подойти не решился. Он просто встаёт в дальнем уголке и закуривает сигарету, вкус которой распробывает на языке долго, смакует, успокаивает нервы и чувствует, как тепло разливается по его груди, такое непохожее на воздух снаружи тела. Алкоголь с новой силой ударяет в виски, когда одна сигарета сменяется другой, и нервы медленно приходят в норму.       Иваидзуми вспоминает для чего именно всё это делается и почему-то, когда Ойкава Тоору далеко, смириться с этим проще, будто бы понимание происходящего уверенно разбивается о чужие глаза, смотрящие на него с такой надеждой и верой в будуще, что становится тошно от самого себя, когда он там. Но теперь он здесь, где ветер развивает его волосы, забирается под белую футболку, щекочет кожу и мозг. Теперь, здесь и сейчас, всё так ясно, так понятно, что стыд и отвращение к себе куда-то пропадают. Их больше нет, есть лишь картинка перед глазами чистой воды, ударяющейся о песчаный берег, ракушки на земле, высокие деревья и он, сидящий у воды, слушающий шум океана и ветер, бьющийся о тело, разносящий по нему мурашки, как вода разносила свои капли по берегу. А в душе спокойствие, свобода от навязанных родителями идеалов и кровь, оставшаяся на руках, медленно смывается под солью воды. Всё по-другому, всё не так, жизнь, которой он жил здесь, осталась позади. Он бросил её, навсегда забыл, стёр, вырезал эту часть книги, порвал страницы на мелкие кусочки и бросил их лететь на ветру, мешаться с грязью, навсегда оставить его сердце, больше не резать мелкими царапинками, такими болезненными, что в пору кричать.       Иваидзуми больше не может жить той жизнью, которой наполнял себя последние несколько нет. Больше не может приносить боль и страдания. Больше не может разрушать, мешать мир с грязью, привносить грех в этот мир. И он готов сделать, что потребуется, чтобы навсегда забыть про эту часть своей жизни, пройти её, как простой этап, и перейти на что-то новое, светлое и прекрасное.       Дверь заведения открывается, наружу вырывается яркий свет, а ещё музыка и шум далёких голосов (кажется, Иваидзуми слышит смех Ханамаки). На улице своя вечеринка, но она даже отдалённо не напоминает то, что происходит внутри – настоящее веселье, живое и пьяное. Всё-таки шумная улица с холодом заставляет трезветь, и только дым сигарет, охвативший небольшой промежуток перед баром как туман, заставляет Хаджиме находиться здесь.       На улицу выползает Ойкава, от чего Иваидзуми недовольно вздыхает. Только его не хватало. Этот парень настоящий прилипала. Он ёжится и недовольно морщится от сигаретного дыма, в руках что-то держит и глазами кого-то неустанно ищет. Не то, чтобы это был вопрос, за кем же связующий пришёл. В конце концов, Хаджиме не такой придурок, чтобы надеяться, будто бы тот уже заказал такси до дома. Тоору был похож на тех ребят, которые веселятся в барах ночи на пролёт, а потом просыпаются без чего-то, даже отдалённо похожего на похмелье, идут на пробежку и готовят вкусный завтрак, пока ты помираешь в постели. Это раздражало. Всё то сочувствие, что Иваидзуми чувствовал по отношению к этому парню в баре, улетучилось, не оставив и следа, только метка на руке неустанно зудела.       — Ива-чан, вот ты где! Я тебя искал, — Ойкава подходит с такой счастливой улыбкой, будто бы нашёл золото среди угля. Такое отношение к себе Хаджиме видеть не привык.       — Что ты здесь делаешь, Дуракава? Здесь холодно, иди внутрь.       — Почему ты так меня называешь?! Это вообще-то грубо, Ива-чан! — Обида Тоору не поддельная, но Иваидзуми абсолютно плевать.       — Ты сам просил придумать тебе кличку. Я выбрал самую подходящую, — наёмник делает глубокую затяжку. Он знает, что жесток, и в этом весь смысл – отвадить от себя Ойкаву, чтобы, когда он умирал, не пришлось терпеть щенячьих глаз, полных боли.       — Ива-чан такой жестокий! — Тоору даже не представляет насколько. — Я пришёл сюда, чтобы принести тебе куртку, чтобы ты не замёрз, а ты так разговариваешь со мной. Не хорошо!       — Ну так отдавай и иди обратно. Нечего морозить задницу.       Ойкава послушно отдаёт куртку и смотрит, как Хаджиме её надевает, но четко поставленного приказа не слушает – облокачивается о стену и молчаливо ждёт. Его брови сведены к переносице и губы надуты, как у маленького ребёнка. Скорее всего не этого он ожидал от своего соулмейта. Воздушные замки и картинки за стёклами розовых очков разбиваются о жестокие скалы реальности: Иваидзуми не собирается любить его беззаветного и с толикой одержимости, как это показывают в фильмах. Скоро и эти очки тоже разобьются, проткнув роговицу глаз, сделают так больно, как никогда не было прежде. Хорошо только то, что терпеть эту боль парню не придётся слишком долго.       — Ива-чан, можно задать тебе вопрос? — В шуме улицы слова Ойкавы почти теряются, но Иваидзуми слышит, потому что всё его естество сейчас направлено на связующего. Не в романтическом смысле, ничего подобного. Хаджиме скорее похож на зверя, загнанного в угол охотником: он ждёт, что на него нападут, а потому чувства обострились до предела.       — Только если он важный.       — Тебе некомфортно с нами?       Ойкава испуганно отрывает глаза от земли, которую с ненавистью бурил пару минут, раздумывая, очевидно, достаточно ли этот вопрос важный. Иваидзуми смотрит на него в ответ, его взгляд озадаченный, пусть он и тешит себя надеждами, что тот не пробиваем, как и сам наёмник.       — Почему ты так решил? — Единственное, что приходит ему на ум.       — Потому что ты молчишь! И твоё лицо недовольное. Я бы не хотел, чтобы тебе было некомфортно, я беспокоюсь. Я хочу, чтобы тебе было комфортно рядом со мной!       — Не стоит переживать, я всегда такой, — Иваидзуми отворачивается, делая новую затяжку. Этот Ойкава смешной, раз думает, что такие простые вещи могут напрягать наёмника. С другой стороны, Тоору ведь даже не знает, кем именно работает его соулмейт, так что его ли это вина, вот в чем вопрос.       — Молчаливый и загадочный? — Ойкава играет бровями, на что Хаджиме хмурится.       — Нелюдимый и неживой.       — Мне ты показался очень даже живым, — Тоору улыбается, очевидно, совсем не замечая грубости другого мужчины. Он толкается плечом и встаёт как можно ближе к наёмнику, игнорируя сигаретный дым. — Знаешь, совсем не страшно, если тебе некомфортно первое время. Это нормально.       — Да неужели?! — Насмешка, которой Тоору не понимает.       — Абсолютно! Когда Куроо первый раз привёл к нам Кенму-куна, он тоже тушевался какое-то время. Бокуто и Куроо сложно выносить, это не секрет. Они сами об этом говорят и совершенно не умеют пить, — неужели этот мальчишка сейчас пытался успокоить Иваидзуми? Неужто его и впрямь так волновал комфорт человека, что он только что повстречал? Про себя Хаджиме задавался вопросом, с чего бы это. Наверное, это одна из тех вещей, что делают соулмейты, о которых наёмник не имел понятия. Хорошо, что ему не придётся копаться в этом дерьме, чтобы разобраться. — На самом деле, они хорошие, пусть и шумные.       — Полные придурки, — Иваидзуми усмехается прямо в сигарету, пока Ойкава смеётся на такой грубый юмор. Странно, Хаджиме ещё не встречал людей, которым такое было бы по нраву. — Не смейся, они такие же, как и ты.       — Твой соулмейт придурок. Это что-то говорит об Ива-чане, но никак не обо мне, — Тоору откидывает волосы, как в какой-нибудь глупой рекламе шампуня. Выглядит красиво. А, может, любопытство Хаджиме подстёгивает грубость в ответ. Раньше никто не решался с ним так говорить.       — Дерьмокава, — только и отвечает он, отворачиваясь, чтобы спрятать улыбку. Не показывать же Ойкаве, что ему это нравится.       — О, ещё одна кличка! Неужели я так нравлюсь Ива-чану, что он дал мне уже целых две клички?!       — Ой, заткнись.       Ойкава хихикает, прикрывая рот ладошкой, и что-то внутри Иваидзуми ухает вниз на огромной скорости. Возможно, это было сердце. Хаджиме это чувство не нравится, как минимум потому, что он привык думать, его комок мышц уже давно сгорел и обуглился, превратившись в камешек микроскопических размеров. Странно было чувствовать, как тот снова бьётся, гоняет кровь по венам, сокращается и расширяется. Больно было ощущать, как тот увеличивается в размерах, скидывает с себя обгоревшую корочку, перерождается и вновь становится настоящим. Вряд ли в этом было что-то нормальное. Иваидзуми готов был поклясться, что в этом нет ничего нормального.       Ойкава стоит, всё также облокотившись о стену, и смотрит на дорогу, где изредка проносятся машины. Интересно, о чем он думает. Иваидзуми почему-то кажется, что Тоору представляет какого это, оказаться под машиной. Эти мысли связующего Хаджиме не нравятся. Хочется верить, что он просто выискивает глазами любимое авто или вспоминает машину, на которой отец подвозил его в школу, когда мальчик был ещё совсем маленьким, чтобы преодолеть расстояние пешком. Хочется верить, что тот думает о чем-то светлом и добром, как он сам, но по его грустным глазам можно понять, что это не так, что что-то внутри него надломлено и окончательно разбито в дребезги. Хаджиме хочется посмотреть на эти осколки, сопоставить их с собственными. Может, в этом заключался весь тайный замысел Вселенной? Должно же быть хоть что-то, что пробудит в Иваидзуми огонёк чувств к Ойкаве, должно же быть хоть что-то, что связывает их, кроме извилистых имён на руке.       Но нет, в груди Хаджиме всё так же глухо, как и прежде. Ни капли чувств, ни маленькой искорки, ни даже крошечного ростка.       — Ива-чан, — голос Ойкавы такой неожиданный, что Хаджиме дёргается, вновь ощущая весь вес вины на своих плечах и сердце, что совсем недавно ожило. Неприятно так же, как сигаретный бычок, обжигающий пальцы.       — Да, Ойкава?       — Я думаю, тебе понравились бы соулмейты Куроо и Бокуто.       — Почему? — Говорить с Тоору так же просто, как дышать, и, возможно, Иваидзуми даже отвечает не из вежливости.       — Потому что они такие же, как и ты, — Ойкава снова улыбается, и эта улыбка врезается в сердце, как если бы птица влетела на огромной скорости в сердце. Иваидзуми не может решить, приятно ли это. — Кенма-кун тоже нелюдимый. Поэтому сегодня не пришёл: не любит людные места. А Акааши-сан не похож на живого, — он смеётся на собственную шутку, — бледный и худой, как скелет. Сейчас ты не смеёшься, но вот увидишь его, вспомнишь мои слова и сразу засмеёшься. Это будет только нам с тобой понятная шутка.       Иваидзуми не может представить чего-то более нелепого. Наверное, поэтому на его губах красуется такая глупая улыбка.       — Знаешь, нам просто надо выбрать местечко потише и встретиться всем вместе. Думаю, я свободен во вторник, надо спросить ребят. Подожди здесь, я сбегаю…       Во всём потоке слов Хаджиме даже не замечает, как оказывается в ловушке. Это нужно остановить.       — Ойкава, Ойкава, постой, подожди! Не тараторь и не гони лошадей, — Иваидзуми хватает Тоору за руку, чего, надеялся, больше никогда не сделает, и разворачивает к себе лицом на полпути к бару. — Не думаю, что это хорошая идея… — слова даются с трудом, потому что Хаджиме опять чувствует нечеловеческий груз вины. Он не чувствует ничего к Ойкаве, но это не значит, что он хочется разрушать чужие детские мечты. Хоть кто-то из них должен остаться чистым и неиспорченным.       — Почему? Ты можешь взять Матсукаву и Ханамаки с собой, если тебе некомфортно или страшно.       — Ничего подобного! Просто не стоит.       — Тебе не понравились Куроо и Бокуто? — Ойкава опускает глаза, полные боли, в землю. — Ничего, я понимаю. На самом деле, это был лишь предлог, — очевидно, слова эти даются мальчишке с большим трудом, — я хотел ещё раз увидеться с тобой. Может, ты согласишься пойти со мной на свидание? — Надежда, с которой Тоору произносит это, почти пробивает защиту Иваидзуми. Почти, но недостаточно.       — Нет.       — Но почему?! Мы ведь соулмейты! — Отчаяние заполняет улицу во все стороны, и, кажется, даже пьянчуги на дороге затихают под ним. Ойкава не обращает на это внимания, смотрит на Иваидзуми и за руку цепляется так, что больно становится. — Я знаю, возможно, не этого ты ожидал, когда встретил соулмейта. Возможно, ты хотел красивую девушку или кого-то менее драматичного, но просто попробуй со мной пообщаться, — очевидно, Ойкава говорил о том, в чем его уже обвиняли раньше, и Хаджиме хотел бы сказать, что Тоору не надо меняться. Дело, к сожалению, сложнее, чем просто в том, что Иваидзуми не нравится Ойкава. — Я обещаю, я буду стараться, я стану лучше!       — Не в этом проблема, Ойкава.       — А в чем?!       — В том, что я не хочу, понятно тебе?! — Иваидзуми кричит. Так, что в этот раз вся улица точно замолкает. Несколько десятков осуждающих глаз смотрят на Хаджиме, но он уже достаточно привык к таким взглядам – слишком часто их видел. А вот к чему он не привык, так это к боли, блуждающей в чужих глазах, словно огонёк, что вот-вот погаснет. Это Иваидзуми вынести не в силах. — Прости, мне надо идти. Попрощайся со всеми за меня.