in the middle of the night when i'm in this dream it's like a million little stars spelling out your name
14 мая 2022 г., 17:36
Иваидзуми стоит на своей кухне и варит утренний кофе. В горле стоит ком, но он не уверен, что это от вчерашнего виски – взгляд Ойкавы, полный нескончаемой боли, до сих пор стоит перед ним каждый раз, когда Хаджиме закрывает глаза, и внутри поднимается вина. От неё кружится голова, болят виски и затылок, руки не слушаются, просыпая кофе мимо чашки, и в животе неприятный ком, похожий на узел, что затягивается всё туже.
Внутри будто маленький шторм (хотя какой уж там маленький? Ощущение, что это самое больше стихийное бедствие, которое Японии удалось на себе испытать за всю её долгую историю), в центре которого – воронка, затягивающая все органы в одну точку, слишком крохотную, чтобы каждая составляющая тела умудрилась в неё поместиться. Это похоже на смыв в ванной, в котором застряли волосы: все органы скопились у самого входа и теперь не могут двинуться ни вперёд, ни назад, от того ощущение, что твоё жалкое, такое слабое тело не выдержит и вот-вот взорвётся, разбросав кровавые ошмётки по маленькой кухоньке.
Всё не просто паршиво, всё по-настоящему дерьмово.
Дерьмово то, что метка на руке постоянно чешется, когда Иваидзуми далеко от Ойкавы. Дерьмово то, что она будет постоянным напоминанием о том, что именно Хаджиме сделал, когда он слиняет на какое-нибудь дальнее побережье Японии. Дерьмово то, что наёмник должен сделать. Дерьмово то, что заказчик пишет ему всё утро, спрашивая, когда же Иваидзуми сделает то, за что уже получил половину суммы. Дерьмово, что винтовка лежит в шкафу и ждёт своего часа. Дерьмово то, что кофе пролился, что чайник так долго закипает, что есть Хаджиме сегодня не будет (опять), что Ханамаки с Матсукавой спрашивают, куда он так внезапно убежал вчера (опять убежал), что изо рта воняет, что душ ещё не успел принять.
А дерьмовее всего то, что перед глазами постоянно стоит улыбающийся Ойкава, и, вспоминая его, Иваидзуми совсем не хочет делать того, что должен. Не потому, что чувствует что-то к этому мальчишке, совсем нет. Дерьмово просто то, что Хаджиме должен сделать. Он должен убить кого-то такого чистого, невинного, ещё только начинающего свой путь человека жизни, не сделавшего ничего плохого. Иваидзуми не чувствовал ничего по отношению к Ойкаве, только бесконечную ненависть к себе, потому что он наёмник, всё ещё просто наёмник, который лишает людей жизни. Не привносит ничего хорошего, а только отнимает, уничтожает, сжигает, разрушает.
Хаджиме понимает, что в этом нытье нет никакого смысла, потому что, даже если он и откажется, чужое имя на коже совсем не значит, что у них что-то получится. Даже если Хаджиме попытается что-то почувствовать, это будет ненастоящим и напускным, это будет враньём. Он не может променять свою мечту на человека, а этот человек, у которого только начинает складываться карьера в спорте, не откажется от своего шанса на жизнь ради мечты Иваидзуми. Да и он сам не позволит Ойкаве отказаться. Тот потрясающий связующий, один из лучших, которых Хаджиме довелось увидеть (он любит волейбол. Когда-то давно он даже был асом команды, но это было в школьные годы, с тех пор утекло много воды, сквозь пальцы, надо признать, сколько бы Иваидзуми ни пытался её остановить, та сбегала со скоростью света, и теперь из аса он превратился в простого наёмника. Но за волейбольными новостями следил исправно).
Как же всё сложно.
Ну почему всё должно быть так сложно?
Иваидзуми делает первый глоток кофе и тут же ощущает, как внутри него поднимается болотное чудовище. Он бежит в туалет, где извергает все те чувства, что оккупировали его голову сегодня утром. Он извергает все неприятные мысли, все сложности, все предостережения, все мечты и надежды, даже любовь, что теплится внутри него и ту извергает из себя так, и от этого живот скручивает. Иваидзуми походит в этот момент на дракона, что пышет пламенем. Изо рта его выходит совсем не огонь, а что-то отвратительное и, учитывая полное отсутствие еды как сегодня утром, так и вчера вечером, это, скорее всего, просто желчь, но сам мужчина, – о боже, – он также страшен и зол, потому что полностью беспомощен перед превратностями жизни. Он словно зверь, загнанный не просто в угол, но уже в клетку – он бьётся о решётки, скалится, рычит и злится, пытаясь выбраться, не давая никому, даже самым близким людям, подойти, чтобы помочь.
Ему не поможешь, и он это осознает лучше любого другого человека.
Когда Иваидзуми отстраняется от унитаза, он сползает по стене, садясь на пол. Сил нет просто никаких. Если бы их осталась хоть толика, он дошёл бы до душа, где уселся бы на холодный кафель прямо в одежде и глубоко разревелся. Так, чтобы выпустить всю боль, и хотя бы постарался вернуть всю ту уверенность убить собственного соулмейта, что была с ним вчера. Вместо этого горячие слёзы текут по лицу прямо рядом с унитазом, от которого воняет рвотой, и в этот момент на телефон приходит сообщение.
Хаджиме неуверенно вынимает устройство из заднего кармана брюк, будто бы надеется, что сейчас его проблемы каким-то волшебным образом решатся. Но этого не происходит. Наоборот, всё становится только сложнее, когда глаза падают на сообщение от неизвестного пользователя:
«Приветики, Ива-чан!
Это Ойкава!
Ты вчера так неожиданно убежал(
Я пишу узнать, всё ли с тобой нормально.
Не перепил вчера?»
9.28
Тоору заваливает Иваидзуми сообщениями так же, как в реальной жизни тараторит с завидной активностью. Хаджиме смотрит на сообщения и тяжело вздыхает. Разве он вчера непонятно выразился? Что с этим мальчишкой вообще не так? Он должен быть на парах, но вместо этого, похоже, валяется в кровати и терроризирует людей. Маленький ублюдок.
Иваидзуми задаётся только одним вопросом и, немедля лишний раз, тут же находит нужный номер в контактах. Абонент отвечает очень быстро:
— Иваидзуми, что тебе нужно в такой час? — Голос Ханамаки сонный и недовольный, и Хаджиме жалеет, что не может прямо сейчас ударить того по голове.
— Что значит, в такой час?! Ты вообще видел время?! — Наёмник даже проверяет время на часах, чтобы убедиться, что ругается он заслуженно. — Опоздаешь на работу, я тебя уволю к чертям собачьим!
— Давай. Это решит половину моих проблем, — Ханамаки только усмехается на чужие угрозы, очевидно, прекрасно зная, что это не больше, чем угрозы.
Иваидзуми слышит, как на другом конце провода кто-то неприятно мычит, а потом что-то сонно бурчит.
— Вы что, до сих пор в кровати?!
— Прошу, не кричи так, Иваидзуми. Мы выпили гораздо больше тебя и вернулись тоже сильно позже, — Ханамаки буквально стонет в трубку, падая на подушку позади себя.
— И чья это вина? Точно не моя или клиентов. Поднимай свой зад и пиздуй на работу! — Надо признать, пусть сам Хаджиме в этом никогда и не признается, но злость его вызвана совсем не систематическим опозданиями на работу друга. Иваидзуми просто обидно, что в его собственной жизни всё складывается так паршиво, и ненависть эта находит выход в ругани на друга. Скорее всего, Такахиро это понимает, потому и отвечает так легко и играючи, давая другу необходимый выход злости.
— Да понял я, понял, — несмотря на согласие Ханамаки, Иваидзуми слышит протесты со стороны Матсукавы. Тот слишком близко к трубке, чтобы не услышать его недовольные причитания. — Зачем звонил? Неужто решил подработать будильником?
— Откуда у Ойкавы мой номер? — Хаджиме прерывает поток несмешных издевательств друга на полуслове. У него нет ни времени, ни желания выслушивать всё это.
— Я дал его ему, — Такахиро говорит так просто, будто бы в этом нет ничего такого. Иваидзуми готов убить друга.
— Зачем ты это сделал? — Хаджиме рычит в трубку.
— Ну он попросил. Я не думал, что ты будешь против.
— Не пизди! Ты прекрасно знал, что я буду против! — Ханамаки по-настоящему повезло, что сейчас он был далеко от Иваидзуми, иначе уже точно ходил бы с поломанным носом.
— Ну хорошо, знал. Что с того? Теперь уже всё равно ничего не изменить.
— Что за игры, Ханамаки, в которые ты играешь?
В трубке слышится тяжёлый вздох.
— Я делаю это для тебя, Иваидзуми, — голос у друга такой, что злиться сложно, заботливый и любящий. Но у Хаджиме это неплохо получается. — Когда-нибудь ты это поймёшь и тогда, я надеюсь, скажешь мне спасибо.
— Иди к черту, Ханамаки, — Иваидзуми бросает трубку. Не только фигурально, но и буквально откидывает её от себя подальше, будто бы та ядовита. А потом поднимается, принимает душ и отправляется на ненавистную работу.
***
Иваидзуми сидит в своём кабинете, выслушивает исповедь клиентки, которая всеми доступными в своём арсенале словами пытается оправдаться, почему пришла именно к киллеру, а не, например, к психологу. Хаджиме никак на это не реагирует: привык уже, что зачастую превращается в психолога, который сначала выслушивает все жалобы на жертву, как если бы тот был повинен во всех бедах мира, и лишь потом слышит о том, что этого человека нужно убить. В его обязанности это не входит, но лишь так клиенты могут почувствовать, что никак не причастны к произошедшему, будто бы киллеру самому в голову взбрело убить эту грешную душу. Пусть это и нелепо, глупо и жалкая попытка оправдаться, Иваидзуми принимает это, беря грех целиком и полностью на себя. Так лучше. Так ему и самому спокойнее, если ни одна живая душа не будет чувствовать то, что чувствует он. Он сидит с сигаретой в руках, периодически стряхивая пепел в пепельницу, и слушает. Девушка заходится в рыданиях, в которые Иваидзуми, нужно признать, слабо верит. Она хочет убить собственного мужа, который ей изменяет. Ситуацию усложняет то, что он невероятно богат. Поэтому убийство должно произойти раньше, чем муж решится подать заявление на развод. Хорошо продуманная схема. Похоже, эта блондинка не такая уж и дура. Похоже, это дело смело можно передать Ханамаки. Тот не постесняется прикончить бедную душу. Когда дверь открывается и в неё проглядывает голова Ямагучи, – секретарь Иваидзуми, весь в татушках и пирсинге (скорее всего, секретарь для наёмника – единственная работа, которую мальчишка смог найти из-за своего внешнего вида), – девушка в своём рассказе уже подходит к своему «прекрасному» медовому месяцу. Её история поистине длинная, начавшаяся где-то со встречи с будущим мужем, и Хаджиме тяжело вздыхал на каждое детальное описание постельной сцены с подробным разбором всех плюсов и минусов. Он немного рад, когда Тадаши показывается в проёме, и одновременно зол, потому что мешать его работе, которая, кажется, уже скоро подходила к концу, это то, чего Иваидзуми не терпел. Не дай Бог, клиент решится начать с начала, чтобы наёмник ненароком не потерял ход мысли. — Простите, Иваидзуми-сан, — Ямагучи говорит тихо, и клиентка, прикладывая носовой платок к лицу, поворачивается на него. Тадаши смотрит с величайшим сочувствием, которое Иваидзуми довелось видеть. Вся прелесть Ямагучи в том, что он способен терпеть эти сопли и по-настоящему участвовать в разговоре, чего не удавалось наёмнику. Такой чувственный и милый, Тадаши был жемчужиной всего агентства (если язык вообще повернётся назвать это заведение именно так), обидно только, что свою молодость он прожигал здесь. — Что надо, Ямагучи? Я занят. — Простите, что отрываю Вас, но тут к Вам пришли, — Ямагучи заходит, прикрывая дверь, и протягивает женщине новый носовой платок, проходится по её плечу, сочувственно глядя прямо в глаза. Хоть картину пиши. Иваидзуми смотрит на свои часы. — Новый клиент? — Следующий должен был подойти только через час. Неужели пришёл раньше? Такое происходило не часто и по-настоящему выводило киллера из себя. — Скажи ему подождать, я ещё не закончил. — Это не клиент, — Ямагучи качает головой. — Во всяком случае, мне так не кажется, — Тадаши гладит клиентку по плечу, после чего обращается уже к ней: — Может, принести Вам кофе? Или чаю? — Чаю было бы прекрасно, если можно, — девушка благодарно кивает. Иваидзуми хмурит брови и нагло прерывает эту милую беседу. Нет на это никакого времени. — Не клиент? Кто же тогда? Ямагучи медлит, переминается с ноги на ногу и, очевидно, не горит желанием отвечать на вопрос. Иваидзуми это пугает, от чего он злится сильнее: — Ямагучи, мне повторить вопрос? — Голос его такой угрожающий, что повезёт, если никто из присутствующих об него не порежется. — Говорит, Ваш соулмейт. Иваидзуми пробивает на дрожь. Ойкава здесь?! Этого просто не может быть. Как он здесь оказался? Откуда бы узнал адрес? Зачем пришёл? Что здесь делает? Почему заявился без предупреждения? Неужели это из-за того, что Хаджиме уже несколько дней не отвечал на его сообщения, просто игнорировал и молчал? Что вообще не так с этим парнем?! Иваидзуми буквально подскакивает со своего места, оставляя сигарету недокуренной, и смотрит испуганно. Он выглядит, как настоящий безумец: глаза бегают, руки трясутся, он тяжело дышит, маниакально облизывает губы и думает, думает, думает, как же выпроводить Ойкаву так, чтобы тот даже не заподозрил, кем именно его соулмейт работает. — Простите, мне нужно отойти, — кидает Иваидзуми, уже направляясь к двери. — Да-да, конечно. Я понимаю. Хоть кому-то повезло больше, чем мне, — клиентка тяжело вздыхает, улыбаясь на прощание обоим мужчинам. Наверное, она думает, что Хаджиме так спешит увидеть любовь всей своей жизни. Но она не права. Ой, как не права. Иваидзуми бежит, чтобы любыми способами не дать Ойкаве узнать, кем именно работает его соулмейт. Этого просто нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Этого нужно избежать любыми способами. Хаджиме даже не знает толком, почему. В голове, конечно, есть очевидный ответ – потому что Ойкава не должен знать, что скоро умрёт. Но, если говорить честно, где-то глубоко внутри себя Иваидзуми не хочет отпугнуть Тоору. Тот ведь разочаруется, когда узнает, что частичка его души убивает людей. И Хаджиме не знает названия этому чувству, потому что он ничего не чувствует к Ойкаве, но, почему-то, терять его таким образом не хочется. Любым другим способом терять его тоже не хочется, и это странно, потому что каждый раз, когда Тоору рядом, когда он говорит или двигается, Иваидзуми раздражается, злится, ругается. Но, когда Ойкава далеко, почему-то, приходящие сообщения успокаивают душу. Это всё очень странно. Когда Иваидзуми выходит, Ойкава сидит за маленьким столиком небольшой приёмной. Если честно, диван здесь был поставлен наугад, потому что посетителей никогда не было столько, чтобы они могли ждать. Да и ждать им, говоря по правде, никогда не приходилось. Тоору листает какой-то журнал (кажется, о татуировках. Единственный, который здесь был, потому что Ямагучи притащил его из собственного дома, обставляя собственное пространство, как ему того хотелось), а ещё пьёт кофе, очевидно, заботливо приготовленный Тадаши. Он тут же поднимает голову, когда дверь со скрипом закрывается, и на его лице вырастает улыбка. Тоору тут же поднимается на ноги, совершенно забывая и про журнал и остывающий кофе. — Ива-чан! Вот ты где! А я тебя уже заждался! — Ойкава следит глазами, как Ямагучи проходит за свою стойку и поджигает сигарету. Тоору ему подмигивает. — Спасибо, Веснушка, что выудил моего Ива-чана из кабинета. А он ведь не хотел этого делать по началу, — Ойкава приставляет руку ко рту, будто бы секретничает с Иваидзуми. Ямагучи хмурится. — Иваидзуми-сан не любит, когда его отрывают от работы, — совершенно удивительно, как этот веснушчатый кролик боялся Хаджиме и при этом без толики страха говорил с Ойкавой. Даже перечил ему. Иваидзуми никогда раньше не видел в этом мальчике столько силы. — Ой, да брось ты! Я ведь его соулмейт. Ради меня можно и отвлечься немного, — Ойкава машет рукой. Кажется, Тоору вообще не замечает, когда кто-либо грубит ему. Это его сознательный выбор игнорировать грубость или абсолютная глупость. В конце концов, выбор избегать конфликтов и тупость оказываются так похожи, что Иваидзуми не может сказать точно, что именно из этого подходит его соулмейту. — Ойкава-сан, некоторым приходится работать, чтобы выживать, — Иваидзуми видит, как Ямагучи сжимает кулаки. Ещё чуть-чуть и дойдёт до рукоприкладства. — Хватит, Ямагучи, — Хаджиме быстро наскучивает этот спор. — Ойкава, что ты здесь делаешь? — Ива-чан не отвечал мне, — Тоору обижено надувает губу. Иваидзуми стоило догадаться, что с человеком, который выудил его номер у пьяного Ханамаки, так просто не разделаешься. Он должен был быть умнее, должен был предвидеть это, но Хаджиме праздно решил, что если он будет просто игнорировать Ойкаву, то всё сойдёт на нет. Как же глупо это было. — И поэтому ты решил заявиться к нему на работу?! — Ямагучи, я же сказал молчать, — Иваидзуми рычит. Этому мальчишке платили не за то, чтобы он защищал своего босса. Как минимум, Хаджиме не нужна была защита. — Я сам разберусь. Ямагучи плюхается на стул позади себя, явно пристыженный произошедшим, и дальше молчаливо курит свою сигарету. Ойкава кидает в его сторону недовольные взгляды, но на самого Иваидзуми смотрит восхищенно. Очевидно, он решил, что Хаджиме его защищает. Это не так. Просто Иваидзуми не хочет, чтобы об этом инциденте вообще кто-либо знал, а, если начнется драка, сюда сбегутся как плачущая клиентка, так и Ханамаки, очевидно, подготовивший это внезапное появление. — Ойкава, чего ты хочешь? — Устало потирая лоб, спрашивает Иваидзуми. Он даже представить себе не мог, что день превратится в такую нелепицу. — Что я должен сделать, чтобы ты ушёл? — Пойдём со мной на свидание! — Радостно выкрикивает Тоору и улыбается, как нашкодивший мальчишка. Сейчас совершенно очевидно, для чего он пришёл, и связующий чувствует себя победителем. — Ойкава, — Иваидзуми буквально стонет, — мы уже говорили об этом. — Ива-чан, ну пойдём! Тебе понравится, клянусь, — Ойкава хватает Хаджиме за руку и смотрит так чисто и по-детски, что отказать ему очень сложно. — У меня работа, я занят. — Пойдём после работы, — Тоору достаточно быстро сдаёт свои позиции. — После работы я буду уставшим. — Хотя бы часик! Просто побыть вместе! — Я не хочу. — Тогда я не уйду! — Тоору ударяет ногой по полу, как самый настоящий ребёнок. — Это шантаж. — По-другому Ива-чан не соглашается. Иваидзуми косится на Ямагучи, который недовольно пыхтит. Ещё чуть-чуть и Тадаши взорвётся. Сам он специально оставил свободное место от татуировок на руке для своего соулмейта. Почему же тогда Ойкава вызывает столько раздражения в мальчике? Почему Ямагучи не ведёт себя как все, осуждая Иваидзуми за то, что тот отказывается от свидания с половинкой своей души? Если честно, Хаджиме не знает, но он рад видеть веснушчатую голову на своей стороне. Хоть кого-то вообще на его стороне, а то Ханамаки неустанно придаёт собственного друга. — Ты уйдёшь, если я соглашусь? Ойкава радостно кивает в ответ. — Ладно. Жди меня внизу здания к шести часам. Пойдём после работы, — Иваидзуми соглашается, лишь бы Тоору ушёл. Ему нельзя здесь находиться. — А мне нельзя подождать здесь? Тут кофе. — Нет, — Иваидзуми останавливает жалобы Ойкавы одним движением руки. — А теперь уходи. И желательно никогда не возвращайся сюда. Ты слишком чист для этого места.***
Иваидзуми стоит перед стареньким потрепанным зданием и курит вторую сигарету. Он ждёт. Ойкава опаздывает уже на четверть часа, и это раздражает. Сам же настаивал на свидании. Не дай бог он в последний момент всё отменит. Тогда Хаджиме больше никогда не согласится куда-либо пойти с этим чудиком. Тоору тратит своё время и, что важнее, время Иваидзуми, а наёмник ненавидел бесцельно проводить своё время. Всему должна быть своя причина, своё место. День Хаджиме обычно расписан по минутам, и тот факт, что сегодняшние планы пришлось отменить в срочном порядке, совсем не устраивал наёмника. В конце концов, он ценил собственную пунктуальность, как и пунктуальность других людей, верил в неё, как другие верят в Бога. Будь где-нибудь в мире храм пунктуальности, Иваидзуми несомненно зашёл бы туда, чтобы помолиться о спасении своих бесцельно проведённых часов. Но такого не существовало, а потому оставалось надеяться, что люди будут относиться к этому так же, как он сам. Ойкава показывается из-за угла, когда Хаджиме поджигает третью сигарету. Он идёт в белоснежной рубашке, поверх которой надет свитер. Стучит своими каблучками по асфальту, на нём очки, которые забавно косятся вправо, когда связующий улыбается. Его улыбка счастливая, добрая, радостная, будто бы он совсем уж и не опоздал. Когда Тоору доходит до Иваидзуми, то даже не морщится на сигаретный дым. — Ты пришёл, — Ойкава говорит это так, будто бы до последнего не верил, что ему так повезёт. Иваидзуми на это только фыркает. Он же обещал. Разве могло быть по-другому? Хаджиме привык исполнять свои обещания. — А ты опоздал. — Уверен, Ива-чан простит меня. Я ведь старался выглядеть хорошо ради него, — Тоору немного разводит руки в стороны, видимо, чтобы Хаджиме имел возможность разглядеть его получше. Иваидзуми смотрит, но не видит чего-то, что должно бы его впечатлить. В конце концов, Ойкава для него выглядит так же, как и всегда. — Красиво, — это почти не вранье. Тоору всегда выглядит хорошо. — Пойдём уже. Иваидзуми разворачивается на пятках и, продолжая курить, идёт подальше от здания, где работал. Это место представляет опасность. Ойкава следует за ним, улыбаясь, как дурак. Его влюбленность граничит с одержимостью, и Хаджиме просто не может этого понять. Так влюбляются только в фильмах, только четырнадцатилетние дети, насмотревшиеся романтических комедий, кидаются обещаниями, которые просто не могут выполнить, и клянутся в бесконечной любви человеку, которого знают пять минут. Иваидзуми не понимает этого. Как можно полюбить кого-то лишь потому, что на тебе загорелась какая-то там метка?! Чувства не появляются так просто, как и не пропадают в никуда. Чувства – это что-то большее, чем простое имя на руке. Как выяснилось, они не всегда отвечают ожиданиям и почти никогда не обеспечивают счастливый финал. Финал у всего один – смерть, и в случае Ойкавы она наступит раньше, чем ожидается. — Куда мы идём? — Иваидзуми задаёт, как ему кажется, логичный вопрос. Не то, чтобы ему хочется поговорить с Ойкавой, но лучше начать раньше, чем позже. Лучше уж сразу выслушать заготовленные им речи, а они, определённо, заготовлены заранее, потому что у Тоору был весь день в распоряжении, чтобы решить, как именно он будет терроризировать Хаджиме. — В парк. Он здесь рядом. — Откуда ты знаешь? — Ещё один логичный вопрос, как кажется самому Иваидзуми. — Я посмотрел заранее, прежде чем позвать тебя на свидание, — ну конечно, Ойкава был готов. Кто бы сомневался, что этот чудик всё продумал? — Давай не называть это свиданием. — А как ещё это называть? Два соулмейта проводят вместе время. Это свидание, — Ойкава улыбается. От этой улыбки Хаджиме тошнит. — Ты шантажировал меня. Больше похоже на террористический акт, — Тоору на это смеётся, хотя Иваидзуми почти уверен, что не шутил. — Называй это, как хочешь, Ива-чан. Сути это не меняет. Хаджиме громко фыркает. Так, чтобы его презрение ко всей этой ситуации было очевидно. Ненавидеть Ойкаву так просто, будто бы связующий сам из кожи вон лезет, чтобы раздражать так сильно, как только это возможно. Вся эта уверенность не по душе Иваидзуми. Вся эта одержимость раздражает Хаджиме. Эта надуманная влюблённость, взявшаяся непонятно откуда, выводит из себя. И, конечно же, все эти игры, в которых наёмник не хочет принимать участия, приводят к несдерживаемой ярости. Иваидзуми рад бы уйти, бросить Ойкаву здесь одного, но он не может, потому что такое поведение может обернуться ещё одним походом Тоору на работу к Хаджиме, а этого не нужно ни одному из них. Они сворачивают в парк в полной тишине. Там много людей, но все они, слава Богу, увлечены собственными занятиями. Никто не обращает внимания на двух парней, только редкие собаки подходят понюхать прохожих, а, когда Ойкава тянет к ним руку, чтобы погладить, убегают в страхе. Не то, чтобы Тоору был страшным, скорее просто не привыкли к такому активному проявлению внимания к собственной персоне. Иваидзуми понимает собак, он бы тоже предпочел, чтобы Ойкава перестал постоянно смотреть на него, ударяться плечом о плечо Хаджиме, пытаться коснуться кончиками пальцев. Всё это совершенно лишнее. Всё это раздражает, бесит, выводит из себя. Всё это ненормально, всё это вызвано самоуверенностью Ойкавы, что они обязательно будут вместе. Как же он не поймёт, они не будут вместе ни при каких обстоятельствах?! Ну почему он отказывается принять это?! Видимо, Тоору слишком эгоистичен, чтобы согласиться на что-то подобное. Он не знает, как может кому-то не понравиться, потому что всю жизнь был в центре внимания. За ними бегали десятки девушек, и вот появился человек, который в нём не заинтересован. Для Ойкавы это, наверное, какое-то испытание, заставить Иваидзуми влюбиться в него, но этот бой заранее проигран. Хаджиме просто не влюблён в Тоору, и этого не изменить каким-то глупым свиданием (даже если наёмник отрицает, что это свидание. Особенно потому, что наёмник отрицает, что это свидание). Они могут хоть всю неделю провести бок о бок, результат останется тем же – Иваидзуми убьёт Ойкаву и уедет куда-нибудь подальше, чтобы забыть эту часть своей жизни. — Ива-чан, расскажи про свою работу, — Тоору смотрит вперёд на играющихся в цветах собаках и улыбается, а Хаджиме не может поверить, что кого-то такого чистого прочат ему в соулмейты. Встречался ли Ойкава вообще когда-нибудь с болью? Кажется, что ему повезло избежать этого и сохранить внутри себя это детское тщеславие. — Я не хочу говорить об этом, — если честно, это не враньё, не попытка убежать от неприятного разговора. Просто Иваидзуми предпочитает не вспоминать о том, кем он является, когда выходит за пределы рабочего здания. — Но я совсем ничего о тебе не знаю. Мне бы хотелось знать своего соулмейта, даже если мы не будем вместе. — То есть ты признаешь, что мы не будем вместе? — Иваидзуми усмехается, хотя внутри от этого заявления Ойкавы что-то ломается. — Не думай, что ты избавишься от меня так просто, Ива-чан, — Тоору смеётся и врезается плечом в Хаджиме, и вот от этих слов внутри становится так спокойно, что киллер не удерживается от улыбки. — Я потрачу на это всю жизнь, но не сдамся. Буду добиваться Ива-чана, пока дышу. Хаджиме тут же чувствует вину, за то, что это дышу не продлится слишком долго. Казалось бы, хорошо, что Ойкаве не придётся делать это, не придётся разочаровываться и испытывать боль при каждом отказе Иваидзуми, но наёмник не чувствует себя хорошо при мысли об этом. Он только чувствует тошноту и головокружение. — Почему ты делаешь это? — Ну как же, мы же соулмейты. — И это всё, что имеет для тебя значение? — Дует ветер. Желтый листок падает на Иваидзуми, и Ойкава останавливается, чтобы с нежностью в глазах убрать его с плеча наёмника. Он молчит какое-то время, очевидно, серьёзно задумавшись над этим вопросом. В его глазах гуляют мысли, но проносятся они так быстро, что Хаджиме не в состоянии поймать их за хвост. — Если мир говорит, что мы должны быть вместе, почему бы не поверить ему? Они стоят посреди парка, как два идиота, смотрят друг на друга, и момент такой особенный, один из тех, когда слышишь дыхание другого человека. Иваидзуми теряется в глазах Ойкавы, которые горят такой уверенностью, что всё правильно, всё так, как должно быть, и в это сложно не поверить. Хаджиме чувствует, как какая-то непонятная надежда поднимает внутри него, и ему хочется поверить, – Боже мой, – как же ему хочется верить в то, что говорит Ойкава. Но он просто не может. Делает шаг назад в испуге, отводит взгляд на детскую площадку, где маленькая девочка в розовом платье играется в песке, и не задумываясь произносит первое, что приходит на ум: — Ты всегда делаешь то, что тебе говорят? — Нет, не всегда, — в голосе Ойкавы слышно разочарование, — но иногда другие люди знают лучше. Не вижу причин не довериться их опыту, — Ойкава ненадолго замолкает, а потом возобновляет свой путь, очевидно, разочаровавшись в моменте интимности. — Мои родители соулмейты, твои, скорее всего, тоже. Люди веками строят так семьи. Не то, чтобы я приверженец традиций, но в этом есть смысл. — Метка на коже не всегда означает, что люди будут счастливы, — эта фраза уже становится лучшим оружием в арсенале Иваидзуми, когда дело доходит до подобных споров. Скоро он выучит её наизусть и будет шептать во сне, убеждая себя в этом, пока не поверит сам. — Куроо и Кенма счастливы. Бокуто и Акааши счастливы. Ханамаки и Матсукава… — Ханамаки и Матсукава каждый день ругаются и ненавидят друг друга так же сильно, как и любят. Лучше их вообще не упоминать, если хочешь меня убедить в том, что соулмейты предназначены друг другу небом. Не сомневаюсь, у твоих друзей так же. — Ну, — Ойкава тянет буквы, будто бы ему требуется время, чтобы придумать ложь, — Куроо и Кенма, конечно, часто ссорятся… — Вот видишь, я был прав. — Ива-чан перебивает меня! Это грубо и не похоже на диалог! — Хорошо, прости, ты прав, — Хаджиме поднимает руки вверх, сдаваясь под напором жалоб Тоору. — Продолжай. — Несмотря на то, что они часто ругаются, всегда мирятся. Я лишь хочу сказать, что, может быть, весь смысл соулмейтов в том, что это люди, которые забывают про свои различия, и, в конце концов, смотрят на схожести, которые есть между ними. Они всегда находят путь друг к другу через все препятствия, — Ойкава выглядит серьёзно, словно раздумывал над этим очень долго. Не похоже, что эти слова сказал ему кто-то другой, скорее связующий очень долго рассуждал на эту тему самостоятельно, и теперь лишь искал подтверждение своих слов где-то в мире. — А, может быть, лучше сразу найти человека, с которым этих препятствий не будет возникать, — Иваидзуми сам пришёл к этому выводу недавно, когда познакомился с Ойкавой. Когда в итоге наёмник не ощутил ничего к связующему, он стал искать случаи в интернете, где соулмейты не сходились бы характерами. Как оказалось, это распространённая проблема, и в Японии был даже целый форум на эту тему, где люди, у которых не получилось построить семью с соулмейтом, искали себе подобных, чтобы влюбиться и прожить жизнь, игнорируя метки на руке. По очевидным причинам, Иваидзуми хотелось в это верить, и каждый день теперь он начинал с того, что искал человека, с которым мог бы познакомиться. Может быть, его душу ещё не поздно спасти. — Не бывает отношений без ссор, Ива-чан. — Да, но посмотри на нас. Сколько раз мы ругались за последние пять минут и сколько из них говорили спокойно? Уверен, всё не должно быть так сложно, — Иваидзуми говорит это не очень уверено, потому что, если честно, сам не до конца поверил в то, что говорит. В конце концов, он только начал свой путь отступника от соулмейтов. — Может, Ива-чан просто боится? — Ойкава усмехается, очевидно, посчитав это отличной шуткой, но Иваидзуми буквально застывает на месте. Откуда бы Тоору узнал? Да, Хаджиме и впрямь боится. Он боится, что влюбится в Ойкаву и тогда не сможет убить его. Это сводит его с ума ночами, не даёт спать, посылая в подсознание самые ужасные картинки, как только наёмник закроет глаза. Это сводит его с ума, и, очевидно, его испуганный взгляд замечает и Тоору. — Неужто я угадал? — Пфф, не говори глупостей, — Иваидзуми крутит головой, отгоняя неприятные мысли, — чего бы мне бояться? — Не знаю, Ива-чан, это ты мне скажи, — Ойкава подмигивает Хаджиме, но тот только хмурится в ответ, и связующий тяжело вздыхает. — Может быть, ты боишься, что без памяти влюбишься в меня и перестанешь быть таким крутым и неприступным? — Ты считаешь меня крутым? — Иваидзуми усмехается на это невольное признание, но Ойкава, как ожидалось, совсем не смущается, а только широко улыбается, легонько касаясь пальцами руки Хаджиме. — Я считаю тебя удивительным. Но ты, похоже, так не считаешь, и это меня расстраивает. Иваидзуми фыркает в ответ и возобновляет путь. Парк медленно пустеет, опускается тьма, но они двое идут в самый его центр. — Я не лучший человек, которого можно встретить, — и это правда. Иваидзуми не врёт, когда говорит это. В этом мире есть множество гораздо более достойных людей, чем он сам. — Мне ты кажешься вполне хорошим. — Это потому, что ты не знаешь меня достаточно хорошо, — это тоже правда. Будь Ойкава чуточку умнее, уже уносил бы ноги подальше от Иваидзуми. Но он не был. Даже наоборот, он был достаточно глуп, чтобы гулять с киллером под ручку. — И я хочу узнать! — Мы вернулись к тому, с чего начинали, — Иваидзуми тяжело вздыхает, потирая лоб. Ему эти разговоры порядком наскучили. — Тебе это не нравится? — Ойкава выглядит, как невинный ребёнок. Неужели он совсем не устал от этих бессмысленных, философских разговоров? Неужто они совсем не сделали ему больно, как сделали это с Иваидзуми? Риторические вопросы, на которые, скорее всего, ответ не требуется. — Я бы хотел поговорить о чем-то другом. — Хорошо. Чем Ива-чан любит заниматься в свободное время? Дальнейшие их разговоры по большей части бессмысленны. Наедине Ойкава оказывается гораздо более интересным собеседником, чем в компании, словно в людных местах Тоору стремится всем понравиться. Наедине такого нет, он кажется более честным, более открытым, более живым. Он похож на цветок, который раскрывает свой бутон только для избранных людей, и Иваидзуми задаётся вопросом, знают ли друзья Ойкавы эту его сторону или связующий надевает маску со всеми, кроме самого наёмника. А ещё Хаджиме задаётся вопросом, чем он заслужил такую откровенность. Что он такого сделал, чтобы Тоору рядом с ним был самим собой? Должен ли Хаджиме сделать то же самое в ответ? Это было бы как минимум честно. Он пытается, но, если честно, получается паршиво. Говорит в основном Ойкава, но делает он это так, что Иваидзуми всегда чувствует причастность к разговору. Он совсем не чувствует себя случайным, попавшимся под руку слушателем, а именно тем, кому Тоору хочет рассказать всё это. Он больше не говорит о своём любимом шампуне или выборе фруктов на завтрак, что Иваидзуми кажется поистине скучным. Ойкава будто бы чувствует своего собеседника и рассказывает только самое личное, чем, – Хаджиме уверен, – связующий не стал бы делиться с кем попало. Ойкава говорит о своей семье. Говорит, что отец умер рано, а мать работала, как проклятая, чтобы обеспечить Тоору и сестру всем необходимым. Говорит, что у него есть племянник, который тоже увлекается волейболом, и они частенько играют, когда Ойкава возвращается в родной город. Оказывается, Тоору не из Токио, здесь он только учится и очень скучает по родным местам. Там море было близко, а машин и больших зданий – меньше. Он скучает по просторам, но большой город с кучей баров ему по душе. Здесь он нашёл друзей, хотя по началу это было сложно, его мало кто принимал, кроме кучи девчонок. Ойкава вообще чаще общается с женщинами, хотя они совсем его не привлекают. Он пытается построить с ними дружеские отношения, но это выходит плохо, потому что каждая хочет утащить Тоору в постель. Ойкава вообще очень долго считал себя гетеросексуалом. В старшей школе даже пытался встречаться с девушками, но те вечно бросали его, потому что парень был слишком погружен в волейбол. Сейчас это уже неважно, но тогда связующий сильно из-за этого переживал. Он любит волейбол всей душой и не жалеет, что посвятил этому жизнь. Он считает, что его душа разделена на две части: одна с Иваидзуми, а другая играет в волейбол. Большего ему от жизни не надо, только редкие встречи с Хаджиме и возможность играть на площадке. Ему не обязательно быть любовью всей жизни Иваидзуми и не обязательно становиться лучшим связующим страны, лишь бы иметь возможность общаться и играть. Ему кажется, что ему мало нужно от этой жизни, лишь бы всё оставалось таким, как оно есть сейчас. Ойкава рассказывает про удивительные истории любви своих друзей. Кенма и Куроо знали друг друга с пелёнок и почти всегда знали, что соулмейты, только вот значение этого слова для них было искажено из-за родителей, которые отрицали гомосексуальность. Очень долго мальчики считали, что просто лучшие друзья, а имена на их коже означают, что они должны дружить всю жизнь. Так им сказали родители, хотя, как утверждает сам Куроо, он даже тогда чувствовал что-то особенное по отношению к Кенме и подозревал, что всё не так просто. Вещи изменились, когда мальчики пошли в старшую школу. Там-то им и рассказали, что на самом деле значат метки на их руках. Как не странно, у Куроо и Кенмы вовсе не сразу всё сложилось. Долгое время они отрицали вранье семье, часто ругались, было время, когда они даже не разговаривали, живя каждый своей жизнью по разные стороны Японии. В этот момент Тецуро даже нашёл некоего Цукишиму, с которым строил отношения. Ничего не получилось, Куроо вернулся к Кенме, как корабль возвращается в бухту после долгого плавания. С Акааши и Бокуто всё вышло гораздо проще. Они познакомились в старшей школе, в волейбольном клубе, и почти сразу узнали, что соулмейты, когда просто пожимали друг другу руки. Бокуто говорит, что впервые тогда ощутил такую всеобъемлющую радость, охватившую его полностью, настолько сильно, что выжгла инициалы Акааши на его сердце навсегда. С тех пор они никогда не расставались. Бывали, конечно, ссоры, как и у всех людей, но до расставания так ни разу и не дошло. Когда Бокуто решил поехать учиться в Токио, Акааши последовал за ним. Когда Котаро плохо, Кейджи всегда рядом, а когда ему хорошо, Кейджи основная составляющая этого счастья. Сложно представить кого-то, более подходящего друг другу. Во всяком случае, если верить Ойкаве. Тоору рассказывает всё это с нежностью и страстью в глазах. Он восхищается каждой из этих историй, несмотря на то, что они такие разные. Он уважает как сложный путь, который преодолели Куроо и Кенма, так и идеальную сказку Акааши и Бокуто. В Ойкаве столько восхищения, что сложно не удивиться, и совсем нет зависти, скорее желание испытать что-то подобное в своей собственной жизни когда-нибудь. Иваидзуми не сомневается, Тоору просил рассказывать эти истории много раз, словно ребёнок, просящий у родителей рассказать любимую сказку на ночь сотни раз, и, зная Куроо и Бокуто, те не скупились на подробности, радуясь, как тщеславные дети, что кто-то так честно и страстно готов выслушать все их бредни. Хаджиме, конечно, слушает всё это, но внутри себя задаётся лишь одним вопросом: как Ойкава может быть таким блаженным, что внутри него не поднимается даже маленького ростка ревности? Почему он совсем не завидует друзьям, в то время как сам Иваидзуми полон самой грешной зависти, которая только была на этой планете? Хаджиме ненавидит этот мир, ненавидит, что всё сложилось таким образом, что он должен искать любовь где-то на стороне лишь потому, что его соулмейтом оказалась его жертва. Он завидует, конечно, он завидует, и он ненавидит этих людей лишь потому, что у них есть о то, о чем он может только мечтать. Кажется, что его жизнь была предопределена заранее, превратилась в дерьмо и попахивала отвратительно уже давненько, а он лишь тешил себя надеждами, как маленький ребёнок. Как он мог быть так глуп? Ну конечно же, после всех тех грехов, что он совершил, его не будет ждать счастливый конец. Только в тупых мангах плохих людей ждёт хороший конец. Когда дело доходит до реальной жизни, тебе вознесётся за всех твои плохие деяния, так работает карма, и у Иваидзуми уже давно счёт грехов перевалил за сотню. В следующей жизни он будет червём, жалким и маленьким, таким, которого простой ботинок может убить. И, если честно, сам Хаджиме считает, что заслужил это. Хорошо, что этот разговор быстро сходит на нет, потому что Иваидзуми уже чувствует, как готов убежать. И плевать, что Ханамаки с Матсукавой окажутся правы, Хаджиме больше не может это терпеть. Внутри что-то неустанно ноет, ему больно, сердце, уголёк, который только-только начал биться, кровоточит, как открытая рана. Терпеть это выше сил любого человека, не только Иваидзуми, но и любой сдался бы под таким напором боли, желающей сломать самых сильных из людей напополам. Бежать – единственный выход, и это хорошо, что Ойкава даёт Хаджиме вариант остаться. Хорошо, что Ойкава даёт Иваидзуми минутку перевести дыхание, потому что киллер, если честно, чувствует, как тонет, бесконечно долго, без варианта выбраться наружу, будто бы его посадили в сундук с большим железным замком на нём. Вода медленно заливается внутрь, сначала в сундук, а потом – в легкие, воздух заканчивается, в груди начинает жечь, ноздри болят. И ощущение, что, заканчивая этот разговор, Ойкава достаёт сундук из моря, снимает замок и достаёт Иваидзуми наружу. Он спасает его, и Хаджиме благодарен за это. Они заканчивают вечер в тихом кафе, подальше от любопытных глаз. Иваидзуми догадывается, что Тоору предпочел бы более людное место, может, даже бар, но он уважал желание Хаджиме отдохнуть после работы. А, может, всё это лишь надуманно, и Ойкава просто хотел более интимной атмомферы, где никто не будет им мешать. В любом случае Иваидзуми остался доволен. Здесь Ойкава рассказывает о предстоящем матче и о том, как он к нему готовится. Тренировки сдали более сложным, но связующий, как он сам говорит, рад тому, что появилось что-то более интересное. Он любит вызовы. Иваидзуми льстит, что в своём плотном графике, Тоору нашёл время, чтобы доставать наёмника. Ему, конечно же, это не нравится, но такое внимание к своей персоне… что ж, кому бы не понравилось, что его ставят в приоритет? — Знаешь, Ива-чан мог бы прийти на матч, если хочет, — Ойкава говорит это куда-то в пол, будто бы Иваидзуми лежит там вместо ковра. Очевидно, связующий стесняется, и Хаджиме находит это забавным. Он улыбается. — А я не буду тебе мешать? — Думаешь, я буду отвлекаться на твою милую мордашку? — Ойкава смеётся, — Нет, не думаю. На поле я слишком сосредоточен, чтобы думать о тебе. Плюс, будет повод показать всё, на что я способен. Иваидзуми серьёзно задумывается. Не то, чтобы он хочет поощрять мечты Тоору, но он давненько не был на волейбольном матче и было бы неплохо сходить глянуть, хотя бы одним глазком. — Соглашайся, Ива-чан! Бокуто тоже будет играть. Он ас нашей команды! — Ойкава хватает Хаджиме за руку, и тот находит это слишком навязчивым, но Тоору такой до мозга костей. К этому стоило бы уже привыкнуть. — Куроо приведёт Кенму, а Акааши придёт поддержать Бокуто. Будет повод познакомиться с ними, — Ойкава слишком шумный для тихого кафе. Несколько озадаченных глаз смотрят в их сторону. — Ладно, хорошо, — Иваидзуми нехотя вытаскивает руку из хватки Тоору. — Ты согласился! Я знал, что ты не сможешь устоять! — Нет. Ничего подобного. Я обещаю подумать над этим, — Иваидзуми хмурится. Всё-то Ойкаве нужно воспринимать так, как он того хочет. — Но не рассчитывай на что-то! Это просто матч, я приду посмотреть игру. Это не свидание. Надо признать, слова Хаджиме ничего для Тоору не значат. Он уже танцует, сидя на своём месте, радуется маленькой победе, и это, почему-то, заставляет Иваидзуми улыбаться. Им приносят счёт. Оба парня тянут руку к нему, но Ойкава оказывается шустрее и ворует предмет прямо из лап Иваидзуми. — Я сам расплачусь! Я ведь тебя позвал. Так будет правильно. Иваидзуми только кивает в ответ. Ему, если честно, всё равно. Если Ойкаве это кажется правильным, то он не против. Они выходят на улицу, где дует слишком сильный ветер. Хаджиме ежится и с трудом поджигает сигарету. Тоору долго наблюдает за его действиями, а потом говорит: — Мне уже пора домой, но я был рад провести этот вечер с тобой. Спасибо, что согласился, — он улыбается, и Иваидзуми кивает в ответ. — Это не было ужасно. — Сочту это за комплимент. — Это не был комплимент. Ты раздражал, как и всегда, — Иваидзуми фыркает, делая затяжку. — Поздно, я уже решил, что это комплимент, — Ойкава разворачивается на пятках и, маша рукой на прощание, уходит в сторону метро. — Пока, Ива-чан. Хаджиме неизвестно почему улыбается.
