булавки

Хаккай щекой прижимается к гладкой поверхности раскройного стола и считает разноцветные портновские булавки, торчащие из игольниц, чтобы не сойти с ума. Пять, шесть, се- Мицуя широко проводит ладонью вдоль позвоночника одним слитным движением — от основания шеи до крестца, гладит, словно кота, но рука его дрожит, и Шиба понимает, что на долгую прелюдию их обоих не хватит. В глазах рябит лоскутами цветастой узорчатой ткани, в висках пульсирует горячая кровь, Хаккай стонет, чувствуя, как Такаши крепко целует его между острыми лопатками. Сбивается со счета булавок в четвертый, кажется, раз, и забивает, потому что от Мицуи отвлечься невозможно. Он лижет очаровательную ямочку на пояснице — Хаккая под его губами конкретно трясет. Шиба, вообще-то, в ателье заглядывает исключительно по рабочим вопросам — попросить подрезать джинсы Инуи или подшить пуговицы на рубашке Сои, например, но просто уйти у Хаккая никогда не получается. Либо Мицуя его жарко целует, либо жарко трахает. Чаще и то, и другое, конечно. Хаккай не жалуется. Он вздрагивает от ощущения чужих пальцев, скользящих по бокам к животу, и рефлекторно его втягивает, когда Мицуя осторожно цепляет резинку спортивных штанов. Столешница холодная, а Такаши, тесно жмущийся грудью к голой спине, горячий — пиздец просто, словно печка, Хаккай отлично чувствует даже сквозь ткань футболки. — Така-чин, — Выдыхает Шиба, — Ты какой-то медленный. Мицуя тихо смеется прямо над ухом, его мягкие вздохи щекотно ложатся на кожу, и Хаккаю это простое настроение нравится. Еще больше нравится его ладонь, сквозь белье сжимающая член Хаккая, и невесомый поцелуй в изгиб плеча, и всякие несвязные мысли, которыми Такаши делится, пока медленно стягивает свободной рукой лишнюю одежду. Что-то вроде «ужасно хочу тебя, Хаккай» или «ты так мило краснеешь», и от интимной откровенности румянцем обдает, кажется, даже шею. — Презервативы есть? — Шепчет Шиба и надеется, что его слышно, потому что легче умереть, чем громко спросить о том, носит ли Мицуя с собой резинки. Вопрос, кстати, риторический. Хаккай терпеливо ждет, пока Такаши копается в ящике стола — своего рабочего стола, и от осознания того, что практичный Мицуя хранит там не только швейную фурнитуру, в глазах темнеет. Пиздец, думает Шиба, уткнувшись лбом в сложенные руки, до чего докатились. Такаши несильно щипает за ягодицу, извиняется. В его голосе Хаккай ловит улыбку. — Прости, не сдержался, — Между ягодиц ложится скользкая смазка — холодит кожу, Шиба ежится и вытягивает длинные ноги, путается в штанах, спущенных до колен и смешно дергается в попытке стряхнуть их окончательно. — Не поможешь? — Просит Хаккай. И Мицуя помогает. А потом, судя по шуршанию фольгированной упаковки, раскатывает по пальцам презерватив и наглаживает напряженное бедро, успокаивает, что ли, хотя Шиба и так не пугается. Иногда Мицуя ведет себя так, словно Хаккай фарфоровый или хрустальный, вот-вот рассыпется-разлетится в его руках. Такаши растягивает плавно и неторопливо, разводит пальцы ножницами, влажно целует за ухом, хватает зубами мочку с причудливой серьгой. Ощущения крышесносные — и мокро, и открыто, и мягко, и правильно, поэтому Хаккай не замечает почти, как Мицуя пальцы вынимает, как ловко раскатывает еще один презерватив — уже по члену, как медленно в него входит. И выдыхает сквозь зубы, когда Шиба сжимается. Такаши подается вперед, на пробу, не до конца, давая привыкнуть. — Нормально, — Отзывается Хаккай, — Ну же, двигайся. Задыхается почти, давясь вскриком, когда Мицуя основательно перехватывает его поперек живота и толкается глубоко и ритмично, с оттяжкой, — Хаккая сильно протягивает по столу — ноги начинают слабеть, а во рту сохнет от избытка ощущений. Такой быстрый, жаркий секс напоминает сенсорную перегрузку — для Шибы слишком много информации, он чувствует руку Такаши на влажной от пота коже, его член внутри, его губы, от которых в местах прикосновений будто горит, приятную тяжесть его тела. Хаккай неловко оборачивается, и Мицуя мажет поцелуем по нижней челюсти, пытаясь дотянуться до губ. Ноги разъезжаются, — Шиба даже не старается их свести, просто надеется, что Такаши подхватит его вовремя — воздуха не хватает как будто, он плотный и давящий, едва насыщает кровь кислородом. В стекло окон вплавляется яркое солнце, и у Хаккая кружится голова. — Быстрее, — Просит он глухо, потому что до оргазма остается один вздох, один шлепок чужих бедер о собственные ягодицы. Мицуя останавливается вдруг, и мышцы живота сводит слабой судорогой. Невидимая пружина, сидящая около солнечного сплетения, не раскручивается — стягивается сильнее, туже. Дискомфорт и пронзающее длинной иглой удовольствие — контраст пиздец сводит с ума. — Блять, — Шиба ругается, дергает ногой, — Ты специально, Така-чин? — О чем ты? Такаши не издевается — дразнит, обводит пальцами рельеф мышц на крепком бедре, толкается, меняя угол. У Хаккая в голове петарды как будто взрываются, настолько невыносимо — настолько хорошо, что плохо. С него пот ручьем льется, а загнанное сердце прыгает в пятки, потому что Мицуя снова шепчет какую-то ерунду на ухо и чмокает в выбритый висок. Шиба даже не вслушивается — не понимает, но чувствует, что, наверное, Такаши имеет в виду «я тебя люблю», хоть и не в его стиле говорить так открыто. Зато в стиле Хаккая, но он собственное имя вряд ли произнесет, не сбиваясь — только не когда Мицуя задает какой-то дикий, одному ему известный темп. И Хаккай соврет, если скажет, что ему не нравится такой Такаши, за движениями которого хорошо протаскивает по столу и от тяжелого дыхания которого сладко тянет внизу живота. Шибе не нужно много — Мицуя касается его члена, мягко проводит от головки до основания, прихватывает зубами ушную раковину. Хаккая кроет. В голове то ли белый шум, то ли звон, то ли все и сразу. Шиба смешно хлопает длинными ресницами и не пытается подняться, потому что ноги ощущаются очень-очень слабыми. — Така-чин, — Выдыхает Хаккай пораженно, — Пиздец. — Я перестарался? — Спрашивает Мицуя немного обеспокоенно, и голос его смещается в сторону, на периферию, Шиба слышит, как шуршит мусорный пакет, — Встанешь сам? — Дай мне минуту. Булавок, кстати, Хаккай насчитывает одиннадцать.