Отрочество

Душевная боль скопилась на кончиках пальцев. В желании смахнуть ее Дилюк сжал руку, что лишь пустило эти чувства дальше по жилам. Ненависть. Вот что он чувствовал по отношению к себе. За борьбу, которую не оказал, за потерю самого близкого человека и собственную слабость. Сейчас он ни за что не отпустил бы Кэйю, привязал к себе самыми сильными путами, лишь бы тот был рядом. Можно ли это считать любовью? Определенно, только с каким подтекстом — неизвестно. Вряд ли теперь станет иначе. Давно отложенное в дальний ящик разума звало и просило достать его наружу, а Дилюк не сильно сопротивлялся, вопреки желаниям. Прошлое не изменить, пора уже забыть о нем, остепениться и перестать сводить все мысли к одному человеку. Глаза в поисках защиты натянули на себя веки, но вместо дражайшей мглы появился четкий портрет бывшего друга: под глазами залегли темные мешки, губа разбита, склера намокала от выступающих слез. Послышался тяжелый вздох, а затем воздух содрогнулся от тряски головой. Сбросить наваждение сложно, но хороший сон на время прекратит его. Старый дубовый стул облегченно скрипнул, когда с него встали. Угольки в камине уже изживали себя, на часах давно за полночь. Рангвиндр спешно поднялся на второй этаж и зашел в свою детскую комнату. В ней все было как и раньше: большая двухместная кровать с натянутой над ней прозрачной шалью, окно с деревянными ставнями и плотными бордовыми шторами. Письменный стол и старые учебники по всем возможным наукам. Все, что нужно для «приличного сына», но без намека на душу. Легкий сквозняк громко завыл: кто-то из прислуги забыл закрыть окно. Сделать это самому несложно — зачем беспокоить бедных рабочих, на них и так лежит множество дел. После конца активного пользования поместьем пришлось сократить штат в целях экономии денег. В воздухе парил запах отсыревшей мебели и цветущих яблонь. Несколько лепестков прилипли к полу, освещенному холодным светом луны. Дилюк с грохотом завалился на кровать и вдохнул аромат свежих простыней. Он заключил одну из подушек в крепкие объятия и провалился в сон, предварительно выпив снотворное.

…

Мальчик минут так двадцать назад вызвал своего друга с помощью камушка, как они и договаривались. Всегда это работало моментально — из-за окна высовывалась синяя макушка, обозначая присутствие мальчика. Насторожившись, Дилюк решил сам залезть в чужой дом. Он попытался повторить путь Кэйи через дерево и получилось далеко не с первой попытки. Половицы под тяжестью ребенка задребезжали, выдавая незваного гостя. На чердаке не было ничего, помимо старого ковра, цвет которого потускнел из-за пыли. Глаза пытались высмотреть в темноте хоть что-то и наткнулись на сгорбленный силуэт. Послышались тихие всхлипывания, и Рангвиндр тут же двинулся на звук. Альберих зажался в углу и закрылся руками. Бордовые капли глухо падали с лица. Осознание пришло незамедлительно. С силой развернув мальчика к себе, он увидел свои будущие ночные кошмары. Правая сторона была полностью залита кровью — та обильно вытекала из места, где должен был быть глаз. Со стороны понятно — друг ничего не видит. У него пелена, не дающая осознавать окружающее пространство. Тяжело взглотнув, Дилюк позвал его: — Эй, это я, что случилось? В ответ послышался только новый приступ рыданий. Он аккуратно сел напротив и притянул Кэйю к себе. Нежно перебирая волосы, пытаясь остановить чужую истерику. Смуглые руки с силой схватились за новую рубашку. Она быстро испачкалась кровью и неприятно липла к телу. Они просидели так десять минут. Тогда Альберих смог отодвинуться и попытаться заговорить. — Мой отец, — только сейчас Дилюк обратил внимание на дрожавшие губы. Они были разбиты и покрыты коркой. — Он, — каждое слово выговаривалось с передышкой, — напился и, — мальчик снова прижался к груди, которая могла хоть немного его успокоить. — Сначала он просто бил меня, к этому я уже привык, — в поддержку Дилюк гладил спину. Он знал, что отец друга уже несколько лет напролет буйствует в пьянстве после ухода жены. Предложение сбежать было озвучено множество раз и столько же раз отклонено. — Потом он взял вилку со стола и попытался попасть мне в руку, но промахнулся. Тело ослабло и потеряло силы, обвалившись на чужие руки. Терпение огненного мальчика иссякло, гнев вспыхнул из самых дебрей. Неважно, хочет того Альберих или нет, он принесет его к себе. Спустить бессознательное тело со второго этажа было очень сложно, поэтому пришлось позвать на помощь прислугу. Услышав о произошедшем, они тут же побежали с молодым господином к соседнему дому. Когда Кэйю перенесли в поместье, раны сразу обработали, переодели и уложили на кровать в комнате Дилюка. Он сам попросил об этом. Немного посидев рядом, тот тоже решил отправиться спать. Пристроившись с другом, он накрыл их одеялом и беспокойно уставился в знакомое лицо. Челка опала и мешала рассмотреть весь ущерб, поэтому ее аккуратно убрали. Кровь больше не шла, а на месте глаза был бинт, сложенный в несколько раз и закрепленный небольшими пластырями. Руки невольно сжались. Отца Кэйи он видел только мельком, когда тот орал, чтобы сын возвращался домой. У него было пивное пузо, заляпанная в жире майка и темно-синие шорты. На голове красовалась лысина, а во взгляде читалось безумие. «Я его не отдам» — с такой мыслью уснул наследник.

…

На утро Дилюк проснулся первым. Его встретили длинные трепыхающиеся реснички — сон друга был беспокойным. За ночь его положение не изменилось, жизнь с тираном научила просыпаться с любого шороха и лишний раз не шевелиться. Мальчик попытался встать с перины так тихо, как мог, но легкий скрип все испортил. Кэйя тут же распахнул свои синие очи и уставился в пустоту. Тело начала прошивать мелкая дрожь в зачатках истерики. Кровать снова согнулась под весом, а одеяло натянулось. Дилюк лег в притык и прижал чужую голову к плечу. Он стал нашептывать всякий бред, мешанину из глупых анекдотов и забавных научных фактов. Это оказалось не зря. В какой-то момент друг прыснул от смеха и в ответ обнял своего спасителя. — Останься со мной, — тонки брови сомкнулись на переносице, — тут хорошо кормят, мы сможем выделить тебе собственную комнату, — голос из настырного перелился в умоляющий, — или можешь жить у меня. — Я не могу, ты же знаешь, — мальчик теснее прижался, — мой отец засудит вас, он не упустит таких легкий денег. Знал бы он, сколько готов отдать Рангвиндр, то не говорил так. После этого разговора ребята отправились на кухню, где повара уже заботливо приготовили завтрак. Ели они в тишине. Оба знали, что ничего уже не изменить. Только один из них не хотел мириться с этим. Настала пора, когда надо прощаться. Раннее утро — значит отец еще не проснулся и не заметил пропажу. Дилюк проводил Кэйю до выхода из поместья, тот уже хотел распрощаться, но на его щеки приземлились фарфоровые руки. — Обещай мне быть настороже, чуть что — беги ко мне, — синие глаза отвернулись в сторону, а на лице всплыла легкая улыбка. Он молчал, лишь положил свои руки поверх. На поврежденном глазу почувствовался нежный, почти не ощущаемый поцелуй. Детские сердца бились в такт друг другу.

…

Утро уже давно для него недоброе. Он находился в поместье неделю, каждую ночь ему снился сон с одинаковым сюжетом. Это указатель, что пора возвращаться в город. Отъезд планировался на час дня. Дел никаких нет, свободное время само выкроило себя. Пища, как всегда, была вкусной. Желтки глазуньи соблазнительно сверкали, а бекон благоухал на всю трапезную. В рот и куска не лезло, даже из вежливости к поварам. Банкетка гулко проехалась, оставляя мелкие царапинки на полу. Воздух. Нужен воздух. Сидеть на открытой веранде под солнцем всяко приятнее дурноты дома. Дилюк устал; хронический недосып давил на виски. Глаза слипались и могли концентрировать только на чем-то одном. Свежий воздух помогал бороться с тошнотой. На газоне сверкала роса, а соловьи уже запевали песни. Умиротворенно. Глаза все-таки закрылись. Из легкой дремы достал выделяющийся из общей какофонии хлопот машины. На дороге прямо напротив остановилась какая-то дорогая черная машина. С пассажирских мест вышел высокий мужчина. Он потянулся руками вверх, чтобы размять мышцы. При виде синих волос в сердце кольнуло, а, когда незнакомец развернулся, оно сошло сума. На него смотрел тот самый глаз.