Апокалипсис двадцать первого века

Солнце вдоль горизонта катилось огненно-красное, такое, что даже в холодном снегу не удавалось рассмотреть синих оттенков. Состав шёл по рельсам вот уже как два часа. Капли слез сохли на форменной рубахе: вот-вот от прежней жизни совсем ничего не останется. « — Мама плакала», — Игорь так перед командиром корпуса оправдался, хотя Лена мамой ему не была. Он бы и сам, наверное, расплакался, если бы состав не начал пыхтеть и торопиться в путь. Гром тогда ещё ни черта не знал, сообщили — сборы. Это потом, спустя три дня пути, Игорь удивляться будет, как сердце, пусть не по крови, но материнское, чувствовало — везут не на Дальний Восток, на Ближний. В соседнем купе веселились и пили. Последний месяц жизни отмечали, сами того не зная. Сейчас было первое декабря — ночью на первое января этих людей уже не станет. Заметку про них в блокноте Игорь тоже позже напишет, а сейчас он просто складным ножом чиркает, натачивая карандаш — занять руки хоть чем-то отчаянно хочется. Паровоз начинает пыхтеть, на повороте сбавляет скорость, а после и вовсе останавливается на стыковку с грузовыми вагонами. Из окна видно, как в точно такие же грузовые вагончики, что крепят сейчас к их составу, грузят тяжелую технику. Её перед глазами целое поле — раздолье, но на душе от этого становится тревожней и тяжелей. Койка сверху скрипит. Игорь вжимается в стену, чтобы не получить по лбу берцем. Его сосед по купе ловко спрыгивает, шарится с секунду на своей верхней полке и, выудив из-под матраса пачку сигарет, спрашивает: — Курить идешь? Угощаю, — звали его Олег и, кроме этого неожиданного предложения и своего имени, тот ничего за несколько часов дороги Игорю не сказал. Молчание, впрочем, неловким не было — теперь каждый думал о чём-то своём. У Олега были чёрные густые брови и волосы. Блики от тусклой лампочки отражались на них так, что голова казалась почти преступно грязной. Это был его единственный недостаток. В остальном, парень был как с обложки советской книжки, о чести и доблести солдата. Даже футболка, от нескольких часов, проведенных лёжа на полке, на нём не помялась, хотя у Игоря вся уже в мелкую складку была. — Ну, раз за компанию, — соглашается он. Игорь не курит, вернее, бросил давно, но оставаться в купе в одиночестве почему-то не хочется, даже больше — хочется поговорить. Проводница выпускает их неохотно, и, спрыгнув с платформы на хрустящий снег, Гром оказывается в сообществе курильщиков, растянувшемся в длинный ряд вдоль всего состава. Он прикидывает, сколько вообще в нём вагонов, но из-за утренней морозной дымки конца не выходит разглядеть. — Странно это, так резко на сборы вырвали, а туда, оказывается, даже технику ещё не привезли, — само собой вырывается, когда очередной БТР глушит мотор, заехав по наклонной платформе внутрь вагона. Олег пожимает плечами, затягивается густо, и Игорю уже кажется, вовсе не собирается отвечать. — Ничего странного. Воевать же едем, там без нас за техникой и некому смотреть, — бычок летит под колëса состава и мгновенно потухает в снегу. Игорь тогда думает, что это какой-то бред, что он разговор этот зря затеял, и что лучше бы его вообще в соседнее купе поместили — там хотя бы весело было. Но думать так ему остаëтся недолго, ровно до первой дневной остановки в крупном городе: на Дальний Восток ни один поезд не пошел бы через Ростов. Уже к ночи состав остановился окончательно. Началась выгрузка техники и вооружения. Дальше авиацией. Борт забит под завязку, Игорю сложно поверить, что с таким грузом людей и металла вообще можно в небо взмыть. Такие, как их, эшелоны приземлялись каждые полчаса, взлётная полоса оттого была такой раскалённой, что едва ли не плавились ботинки. Офицеры на местах знакомились с выделенным личным составом. Игорь только от одного из них узнал, куда на деле привела его повестка из почтового ящика — мужчина сочувственно мотнул головой и даже достал изо рта зубочистку, прежде чем сообщить: — Мы под Моздоком. Наступать будем с севера, — когда наступать, не сказал, но это только по той причине, что он и сам не знал. Отмашки сверху ещё не поступало, и каждый бывалый офицер надеялся, что поступит не скоро — отряды нужно было слаживать и тренировать. Оружие в тот вечер так и не выдали. Игорь, полночи ворочаясь на койке в наскоро выставленной плащ-палатке, пытался вспомнить, как вообще держать в руках автомат. Осознание того, что готовятся они не к весьма вероятному, а к неизбежному, приходит немногим позже. Игорь видит, как большая часть ребят всё ещё воспринимают беготню с автоматами как игру, ему и самому временами весело, но стойкий запах перегара в офицерской палатке и разговор одного из них по телефону с женой заставляет задуматься: взрослый мужчина плачет, значит, и ему не постыдно бы было. «Дядь Федь, мы под Моздоком, скоро будем наступать. Не знаю, когда ещё получится, поэтому сейчас письмо пишу», — оно выходит длинным и несуразным, Игорь не перечитывает даже, решив, что тётя Лена не будет сильно на него сердиться из-за пары недостающих запятых. «Старшина говорит, что у противника нет тяжёлой техники. Ребята думают, может, мы колонной зайдем на танках, они и испугаются, может, даже не придётся стрелять. У Вас там что говорят в новостях? Мирных уже эвакуировали? Юле теперь точно в две смены придётся работать. Передавайте привет. И ей, и Мухе, здесь поля такие — ему бы носиться понравилось!», — на восклицательном ломается карандаш. Игорь точит, думает, что ещё написать, шуршит листами в клетку и, поняв, что наконец-то в голове пустота, вдвое их складывает, чтобы положить в конверт. Тот — на стол и прижимает стаканом, чтобы от сквозняка не улетел невзначай. Волков сидит напротив, чистит свои ботинки, смотрит с нескрываемым любопытством, но не спрашивает ничего. Игоря этот взгляд начинает уже выводить из себя — трудно жить с кем-то в таком замкнутом пространстве. Ещё труднее, если ты двое суток считал его конченым дураком, а он оказался прав. — Я у старшины утром отпросился на почту сходить, хочешь — пиши письмо, я и твоë отнесу, — предлагает, потому что срываться — плохая идея. Враг у них один на двоих, на всех один. Во взгляде напротив чувствуется недоверие, оно же сквозит в привычке Олега всё ценное прятать под матрас, на котором спит. Игорь вот спокойно часы отцовские на столике оставляет — показательно в центр кладет, как пример. — Мне некому, — Олег поджимает губы тонкой полоской, это означает, что диалог окончен. После двух слов. Опять. Игорю он не нравится: слишком хмурый и молчаливый, то ли дело старшина — гоняет до полусмерти, но вдогонку сыплет анекдотами. Бежишь, кажется лёгкие скоро выплюнешь, а не заржать никак. Но он и не должен нравиться, должен только прикрывать — Игорь себе об этом сам напоминает, когда после очередного распределения, перед самой отправкой, понимает, что даже в БТРе они едут в одном. Приказ опустили сверху, кажется, ещё вчерашним утром. Вадим, так звали командующего их полка, весь день был на взводе — Игорь видел, чуял неладное. Слышал, так правильнее будет сказать. Голос у этого мужика был громкий, басистый, и то, каким тоном он выговаривал младшему офицерскому составу, не внушало оптимизма. Офицеры уже срывались на них. Волков тогда впервые перестал вести себя отстраненно и безучастно, когда его с перекура выдернули, скомандовав паковать БТР. Он за сигарету готов был глотку порвать, хотя в рюкзаке ещё блок был — Игорь видел. В тот день вообще все вокруг, казалось, сошли с ума. — К десяти утра дойдем до моста, пересечем и займём село Садовое. К обеду будем на подступах к Грозному, — лейтенант говорил таким тоном, словно читал диктант. Составы уже были укомплектованы, оставалось только самим в технику сесть. За полночи подготовки снег они истоптали так, что ни пятна не осталось белого. Всё было в чёрной, как сажа, смазке и мелких зёрнах крупы — крысы мешок успели прогрызть, рассыпался. — Не будем. Минимум на день завязнем там. Нам ковровую дорожку не выстелют, — слышать от Олега больше пары слов было даже как-то странно. Лейтенант хмурится, явно недовольный тем, что с ним пререкаются, губы жуёт, ищет, что ляпнуть в ответ: — Боевики, по данным разведки, в городе. В селе мирное население, но раз так переживаешь, первым в разведку пойдёшь, — так и вышло, что их машина первой шла, до самого села по дороге не прозвучало ни единого выстрела. Игорь про себя решил, что Олег просто трус. Только когда, прежде чем мост переехать, лейтенант в их БТР пересел, поменявшись местами с самым молодым парнишкой, где-то внутри закралось сомнение. Впереди были дома, в них жили люди. По людям Игорь никогда ещё не стрелял, только по подвижным мишеням случалось. — Нам ордена обещали, — говорит лейтенант, прервав почти гробовую тишину уже на подходе к селу. — Обещали, если дворец к Новому году захватим. И вам всем медали дадут и повышение в звании, — явно пытается подбодрить, но атмосфера становится лишь тяжелее. Игорь смотрит, как водитель сильнее вцепляется в руль пальцами, когда они сходят с моста. Смотрит, как у Волкова на лице ходят желваки. — У меня друзьям тоже обещали, поминки недавно были, в мае будет год, — ужас от этих слов пробирает почти нечеловеческий. Вроде понимаешь головой: война — на то и война, чтобы люди на ней умирали, но «люди» эти в твоей голове никогда не имеют конкретных лиц, а теперь, словно на мутной плëнке разглядываешь, понимаешь и осознаëшь. Были люди, Олег их знал, а теперь их нет, а сами они примерно в таком же положении. — Не пропадëте, — обещает лейтенант, точно когда в воздухе раздаëтся громкий вой. Игорю кажется, с таким воплем только самолет может взлетать, когда на деле под колëса попадает граната. Всё вокруг закипает, в ушах звенит и подбрасывает. Чудом удаётся не размозжить череп и не выронить автомат из рук. Везёт так не всём: сидящий рядом с ним радист спешно хватается за голову. Игорь едва успевает достать из кармана бинт, как разрывается вторая. Металлическая стенка у спины раскаляется почти докрасна к моменту, когда он обретает ориентацию. — Подбили. Не едем! — кричит водитель. У лейтенанта страх и ужас во взгляде не меньший, чем у всех остальных. — Отступаем, — командует он. Видно, что сам ещё слабо верит своим словам, но храбрится, первым из люка выглядывая: — Прикрою. Игорь соображает плохо, действует, скорее следуя общим крикам во всей этой суете: лезет наружу и замирает в оцепенении, замечая развороченное дуло сорокапятимиллиметровой пушки. Это металл — от него самого бы не осталось вообще ничего. Пули мимо свистят так, что страшно с места сдвинуться. В бочину случайно ударяет прикладом их лейтенант — Игорь этого даже не чувствует. Смотрит вокруг и понять не может, откуда огонь, будто стреляют разом со всех деревьев и изо всех окон. Щипок в бедро выходит куда больнее: Игорь дёргается, слышит снизу из горящего БТРа громкое: « — Шевелись!». Олег вылезает следом, они бегут из машины, как муравьи из залитого дождём муравейника, и прячутся за ним же, ждут, когда хоть немного стихнет огонь, чтобы до ближайшего укрытия пригнувшись рвануть. У Грома через плечо рука водителя, разодравшего о развороченный раскалённый металл ногу. Он поэтому отстаëт. Видит, как сослуживцы выходят из зоны огня, прячутся за шлакоблочными плитами, думает, что удачливый, раз пули его не берут. Только добравшись, замечает, что его прикрывали. Пытается отдышаться, свесив раненого на кого-то еще, а потом звучит взрыв и, оборачиваясь, Игорь понимает — нет больше их лейтенанта. Огонь становится тише — у подошедших к нему почти вплотную боевиков стало не хватать рук, чтобы жать на курок. Он себя подорвал, чтобы их спасти. Олег говорит: « — Правильно сделал», — а ещё, что за чужую глупость не хочет платить головой. Он вообще говорит намного больше обычного, преимущественно ругаясь матом, а у самого руки трясутся так, что и с третьей спички не выходит сигарету поджечь. — Ебаный ветер! — не признавая свою слабость, ломает очередную Волков. Таким злым он хотя бы на человека похож — решает для себя Гром. Он уже на подступах к колонне, вставшей по ту сторону моста, понимает, что и радиста нет — видно, потерял сознание, не вылез. А ещё, что сам умереть тоже мог, понимает, смотрит на Волкова, наконец поджёгшего сигарету, почти с завистью — побег от смерти кажется идеальным поводом, чтобы начать курить. Они даже не успевают добежать до своих бывших позиций: техника ровным рядом идёт в наступление. Никто не останавливается, вплоть до танка, находящегося почти в самом хвосте колонны. Игорь едва ли не решил, что всё, похоронили-списали-забыли-бросили, но из люка высовывается светлая макушка. — Крещенье огнëм прошли, — сообщает командир полка. Так, будто поздравляет, но ни Игорю, ни его сослуживцам не весело. — Давайте туда раненых, а сами в следующий, — командует с таким задором, словно это игра. Игорю он раньше казался умным человеком, а теперь так и хочется в рожу плюнуть. Командир не понимает, что ли, что эта дорога — дорога в ад? Там, на подходе, так и было написано, жаль, Гром только на обратном пути прочитал. Олег исчезает почти мгновенно, только пятки сверкают. Это Игорь помогает тащить и грузит внутрь медицинского бронетранспортёра. А в голове одна мысль, как пластинка заезженная: «Все здесь поляжем», даже автомат в руках не придает уверенности, что он с ним против гранатомëта сделает? У него лицо измазано чужой кровью и стоит вкус копоти на языке, такой противный, что язык, от попыток прочистить и сплюнуть, болит уже. Внутри машины гробовая тишина — видно, все теперь об одном думают. — Спасибо, — говорит нерешительно Олегу за то, что он сейчас живой, по крайней мере, ещё на пару минут. Волков смотрит с непониманием, потом уже замечает, видимо, как Игорь растирает бедро, и отвечает честно: — Я себя спасал. Дышать уже нечем было, — это странно, Игорь и не заметил ведь, только и делал, что воздух раскрыв рот хватал, а ущипнули — и как проснулся, мигом вылетел. Воспоминания только теперь проявляются — Олег ведь последним выходил, Игорь ему радиста, потерявшего сознание, под руку сунул, попросил, как сам вылезет, снизу подать. А потом сам забыл — испугался, и Олег не подал, даже, кажется, не пытался. Пули градом кроют теперь и этот БТР. Игорь смотрит в тёмные глаза человека напротив, понимает — доверять такому нельзя. У радиста сотней голосов воет рация — разобрать слова через помехи и крики очень сложно, но то, что первые разведывательные машины успешно проехали через село, сообщают почти слово-в-слово аж три раза. Начинает казаться, что можно выдохнуть, когда вдруг дрожью по земле идёт громкий взрыв. Где-то там, на дороге, гранатомëт подбивает дно танка на развороте, потом ещё и ещё. Восемь подряд выстраиваются в непроходимую преграду вдоль главной улицы. « — Капитан, вас отрезали», — сообщает один офицер другому по рации. У них тут почти кладбище погибших кораблей — пехота вылезает из горящих машин, бросается в поле врассыпную. А внутри, внутри как в консервной банке: темно и слышно только, как стучит металл о металл. Что вокруг — вообще сложно понять, различаешь только по звукам тональности выстрелов, и от страха перехватывает дыхание, когда слышишь новый свирепый звук, и по рации сообщение: « — Медицинский БТР расстрелял пулемёт. Есть убитые». В глазах аж темнеет от понимания — они следом идут, они следующие, и сразу после этой мысли враг возобновляет огонь. Игорь видит, как передняя часть БТРа идёт дырками, видит пыль, солнечный свет, и делает первое, что приходит в голову: хватает Олега за форменные лацканы и роняет вместе с собой в проход между рядами сидений. Очередь выше проходит, но дышать всё равно не получается. Понимает же — пушку сейчас развернут и будут работать по дну. — Гром! На панель управления! — кричит радист. Зовет его только потому, наверное, что в поезде познакомились и даже в карты сыграли разок. Имя помнит, вот и зовет, не по профессиональным навыкам. До Игоря приказ быстро доходит, осознание случается куда позже — раз он за рулëм, значит, водитель погиб. Даже труп замечает не сразу, слышит только: — Я прикрою, дави, проезжай. — А вы? — само собой вырывается куда-то в общую пустоту их дырявой консервной банки. Игорь бессознательно понимает, что в их колонне в принципе никого важнее нет, чем командир полка, а тот их вперёд пускает, спасает, считай. — Дави, блядь! — рявкают сзади, Олег рявкает, и поясняет в кои-то веки: — Пулемет танк не пробьет. После, в месте затишья, на подступах к Грозному, Олег курит долго, одну за другой, так, что Игоря начинает вести без единой затяжки, а может, и не от этого вовсе ведет. Огненное солнце катится за горизонт, по рации сверяют потери убитых и раненых. Смутно знакомые фамилии мешаются с именами почти-уже-друзей, и тошнота с каждым словом всё сильнее к горлу подкатывает, когда вдруг голос командира полка персонально ему сообщает: — Ты, пацан, молодец. Не подвëл, — и только Игорь знает, что подвëл и не справился, по крайней мере, одного человека, радиста своего, но подвëл.