Апокалипсис двадцать первого века

Им дают отоспаться, старшина так и говорит: « — Натерпелись». Олегу почти смешно. Смотришь, как жизнь перед глазами пролетает и понимаешь, что совсем не этого хотел. Срочная армия стала для него спасением, там люди ходили строем, вставали по приказу и по приказу ложились. Там были старшие по званию и субординация — рай и порядок. Он потому свою подпись в документах ставил без раздумий, сразу на пять. Олег всю жизнь хотел так прожить. В порядке. Его не предупредили, что случится война и уж точно не сказали, что война страшнее гражданки — полнейший хаос. От всего, что ему нравилось и осталась то только субординация и та на одну ногу начинает хромать, когда рядом с ним в вещмешке ложится дремать полковой Командир. Пахнет он водкой и, кажется, шиповником. Волков весьма относительно помнит разговор у горелки о том, как кто-то в деревне настойки делал, теперь у них цивилизации и того меньше, чем там. Олегу очень хочется спросить, когда это всё закончится, но этим он подстрелил бы субординации и вторую ногу, поэтому он молчит. Храпеть командир начинает совсем скоро. Вдалеке слышатся выстрелы. Не там откуда они пришли, в городе. Им ещё повезло, кто-то будет сражаться и умирать всю новогоднюю ночь. Иногда вверх взлетают залпы по-больше, ударяются о стены пятиэтажек — почти салют — так же громко и неприятно. Уснуть не выходит никак и если спину греет лежащий рядом вещмешок с человеком, то грудь замерзает так, что, кажется, ударь слегка — рёбра трещинами пойдут. Олег о войне этой много слышал, ещё до того, как она началась. Пол года назад ребят, с которыми он служил в восемнадцать, танкистов, попросили помочь. Пообещали золотые горы, конечно, а в итоге даже медалей не приколотили на гроб. Они были там не официально, должны были помочь местному ополчению в город войти, прикрыть танками. Их сожгли ещё на подходе, больше половины состава за день полегло, остальные попали в плен. Волков как сейчас помнил заявление Ельцина — русских солдат нет в Чечне, а если бы были, мы бы Грозный взяли за два часа. Солдат предали. Выменяли, конечно, потом из плена, Олег с ними встречался и даже пил. С искалеченными инвалидами, не с героями — так сказала страна. С тех пор спокойно спать и не получалось, хотелось отомстить, но куда больше хотелось жить, несмотря на всякие подписи на контрактах. И теперь, на вражеской земле, даже задремать не получалось. Две пачки сигарет улетели меньше, чем за день. У него и теперь изо рта торчал тлеющий уголек: горечь табака смягчала горечь жизни, тут клин клином, как в общем-то и везде. Шум слышится в кустах, Волков дёргается, сам собой, на рефлексах. Уголëк падает на форменные штаны — прожигает в секунду, синтетика. Автомат хватает и слышит, как в тишине ночи звенит магазин. Его бы уже убили, будь это чужие солдаты — слишком шумный и слишком приметный из-за маленького уголька. Но на разведку Волков всё же идёт, хотя вокруг лагеря и выставлены посты, чем черт не шутит. А шутит тот по-божески хорошо. Волков едва не валится в санитарную яму, хотя сам же рыть помогал, когда место где обосноваться на ночь нашли. Земля здесь промëрзлая, скользкая, так бы и упал поверх развороченных тел, если бы его за плечо не схватили. Олег чувствует, что на одежде остаётся мокрый след, запах чует, но взгляд не отпускает, предпочитает не видеть. Он, когда в яму смотрит, тошнота подступает. — Ты че забыл здесь?! — благодарить должен, а всё равно ругается. — Дай закурить, — так на вопрос и не ответив, просит Игорь в ответ. Потом уже, обтерев руки о дублëнку и подпалив протянутую сигарету огнëм, признаëтся, прерываясь на кашель: — У меня приятель в тех танках был, он девушке письмо написал и не успел отправить. Я подумал, что надо достать. Олег теперь замечает в другой его руке окровавленную и пробитую в нескольких местах пулями бумажку. Вряд ли прочитать на ней удастся много что. Дым сигарет хорошо перебивает запах рвоты. Трупы еще не пахнут — заморозки, повезло. Волков не особенно понимает чужих мотивов, но зачем-то кивает головой: полковой Командир напивается каждый вечер, сам он курит не переставая, Игорь помешался на письмах — здесь пристрастие у каждого своë. Они едят апельсины и слушают радио, устроившись где-то возле поста. Мужик, лет сорока, наводчик, засыпает даже, ну так на пол глаза, хотя если брать в учёт громкость, с которой тот храпит, кажется что и пушечный залп не разбудит. Остатки времени, выделенного на сон, пролетают быстро и молча, только кожа на подушечках пальцев желтеет от едкого сока и язык начинает болеть, но это из всех зол кажется наименьшим. Ближе к четырëм утра лагерь сворачивают. Раненые остаются там, и на всех один здоровый, по крайней мере в достаточной степени, чтобы в случае опасности смог управлять бронетранспортёром. Передышка выходит совсем не долгой, концентрация адреналина в крови едва успевает упасть и вот опять по дороге с выбоинами прямо в ад. Волков вчера подслушивал разговоры по рации, за двенадцать часов наступления выбыла треть личного состава подразделений. Их от многого эти двадцать четыре часа отставания уберегли. Техники теперь на всех не хватает. Да и вообще, война в городе без спешивания невозможна почти. На каждом перекресте от колонны отцепляется одна или несколько едениц техники, как игра в змейку, но наоборот. Приказ — ехать к вокзалу в центре города, там свои и их надо вытаскивать. Весь город гремит и трещит — работает Град. На глазах монументальные строения рушатся, рассыпаются как карточные домики, в этой всей вакханалии сложно вычленить хоть какие-то звуки. Кажется в воздухе просто стоит беспрерывный вой. В какой-то момент их и ещё пару танков отправляют в обход главной улицы — приказ есть приказ, идут. Олег выдыхает даже — огонь менее густым становится, думает повезло. А потом, в небе свист и земля вздрагивает, жаром резко обедает лицо. Танку в сотне метров от них башню снесло начисто и в небе опять свистит — до Волкова только теперь доходит, артиллерия. От неё и танки никак не спасут. — Живо, в здание! — кричит в полный голос, прикладом по корпусу рядом стоящего танка стучит, а потом сам же едва юркнуть в подъезд успевает, когда с ног сносит взрывная волна. Их тут четверо лежит, добежавших, а на дороге в глубокой выемке похожей на лунный кратер половина пятого — не успел, ноги отшибло с костями. Олег видит, как в его глазах потухает жизнь и отчаянно хочет развидеть, вверх по лестнице бежит запинаясь — прохода по первому этажу нет, а вот на остальных могут быть подступы и к другим лестницам. Бежит, потому что нужно хоть что-то делать, чтобы совсем не сойти с ума. Лестничные пролеты и правда вдоль всего этажа есть, Олег внутри идёт до последнего, хотя и слышит явно что сверху стреляют — в них вообще отовсюду стреляют, из каждого дома и с каждой дыры. По земле идет грохот, артиллерия метит по зданию и, в этот раз удачно, по верхам попадает. Огромные глыбы бетона валятся на землю и мнут их танки. Зато вражеские выстрелы утихают, сменяясь топотом ног. Счёт на минуты идёт, надо бежать отсюда — Волков понимает. Вниз по лестнице, прямо возле торца дома. Вход до половины почти завалило одной из упавших глыб, а на побитой кафельной плитке в пыли виднеются люди. Свои — по форме узнаëт, и пробежав ещё с пол пролëта, делает неутешительный вывод — свой. У второго человека череп пробит штырëм от железобетонного блока, насквозь пробит. А первый Игорь. — Боевики идут, — пугает и сам пугается от того, что какофония топота с каждой секундой громче становится и свирепее. С Игорем всё путëм, не считая порванных штанов и прижатой намертво камнем винтовки. Он её на себя дёргает раз за разом, обещает: — Секунду, сейчас! — и от действия этого нет никакого эффекта. Олег понимает, без оружия страшно. С ним то страшно, чего уж греха таить. Ему вот в одиночку страшно из здания выходить. Потому и приходится с раскуроченного тела снимать автомат, рявкать раздраженное «помоги», а после Грома через просвет в бывшем дверном проёме первым выпихивать на улицу — неизвестность страшнее, чем знать, что где-то сзади боевики идут. Солнце на улице бьет в глаза так, будто Волков его, белого, не пол часа, а пол жизни не видел, сориентироваться почти невозможно и шум в ушах до сих пор стоит. Он стреляет куда-то почти не целясь, просто иголки показывает, заряжает за магазином магазин, спохватившись только, когда их в разгрузке в запасе всего один остаëтся. Кто-то дёргает за плечо и Волков на развороте едва ли в живот ему не выпускает все остатки патронов, палец с курка соскальзывает — Игорю повезло. Он перед лицом у Олега пальцами щёлкает, показывает на какой-то дом полуразрушенный и утверждает: — Там старшина и раненные в подвале. Идëм, — и Олег идёт, пригнувшись, короткими перебежками, всё равно лучше ничего придумать не смог. В подвале холоднее, чем на улице. Там хотя бы солнце голову припекало, а тут сыро, скользко, темно и страшно. На полу тонким слоем стоит вода. Старшина, мужик возрастом под пятьдесят, с боевым опытом в Афганистане, по рации говорит. Корректировки даëт для артиллерии, поясняя, что в квадрат этот, уже их, русские войска зашли. Они здесь как в гробу, ну или Олегу только так кажется, потому что на всё помещение одно малюсенькое окошко, в которое он даже не уверен, что сам во всей униформе пролезет если их подопрут, ну а если в него гранату какую закинут, то можно всем разом с жизнью прощаться. Там, снаружи, хотя бы куда бежать есть. Волков сам не понимает и не замечает, как в рот сигарету сует, как чиркает спичкой, прикуривая, пугается только, когда старшина полушëпотом рявкает: — Потушить! Приходится носком ботинка топтать драгоценность. Олег почему понимает и не спорит с приказом, дым ещё секунд десять в их окошко тянет и снаружи наверняка было видно и светящийся уголëк, и клубы. Их в этом гробике семеро. Запах крови во всю стоит. У старшины рассечен затылок, он старается это игнорировать минут пятнадцать уже. Смотрит в прицел и изредка пускает очередь. Приглядевшись, Олег понимает — это не кочки на дороге, а пара-тройка облаченных в чёрную одежду тел. — Пацаны, помогите! — просит медик и они с Игорем в четыре руки хватают раненого. Мужик, с нашивкой креста на форме, суëт тому в рот ремень. Осколок из бёдра выдирает. Кровь попадает Олегу на руку и на контрасте с температурой в подвале, она кажется до жути горячей, почти кипяток. Военный медик заполняет образовавшуюся полость бинтами и в здоровую ногу, опустошив шприцем ампулу, вкалывает промедол. Взгляд у раненного становится нечитаемым, а после глаза и вовсе закатываются. Мужик кидает пустую ампулу в угол, спиртом протирает руки и резюмирует: — Так, остался один. Старшина, — зовет. Олег только теперь замечает, что кровь пропитала не только лишь воротник. Пятно краски почти до пояса, а сам старшина уже не смотрит в прицел, на колени осев. — Курильщик, поди, замени, — имен никто ещё не запомнил, не выучил. Волков встаëт за винтовку без вздохов, уверенно, будто уже бывалый, а не только по мишеням стрелял. Ждёт пока Игорь поможет лекарю оттащить старшину от стены, чтобы занять комфортное положение, не сбивая прицел. Смотрит, как боевики просачиваются через щели в доме, парадные и выбитые окна первого этажа. Слышит отдалëнно, как переговариваются и даже на мушку берёт, но на курок нажать никак не может собраться. Он ведь один от всех не отстреляется, а вторую винтовку в это окошко не выставишь — слишком мало места. Может для безопасности правильно переждать пока уйдут, отпустить? Олег поджимает губы, смотрит. Понимает, что если сейчас не выстрелит, эти люди после непременно кого-то убьют, но не его, не сейчас — справедливо ли это считать причиной? Где-то в мозгах словно часы тикают: вот первый исчезает, скрывается за углом. Второй заходит за танк, третий внутрь залазит в поисках чего-нибудь ценного, ещё несколько просто теряются из виду, исчезают. Никто в сторону этого дома даже не смотрит, кажется. Волков выдыхает, думает пронесло, когда вдруг земля вздрагивает и сыплется штукатурка. В соседнее окно осколочную кинули — понимает. Сейчас и к ним залетит такая же, долго ждать не придётся. Вертит винтовку, но в углу обзора всё равно не видно ничерта. Привстаëт на носочки, на локтях подтягивается, лишь бы выглядеть так, чтобы увидеть, понять, как близко к стене и всё равно в поле зрения мелькает только тяжёлый ботинок. Метров десять отсюда, навстречу идëт. Винтовку так вывернуть и выставить в окно не выходит, плечи широкие и сама она слишком длинная. Времени думать нет. — Подсадите! — кричит, но кричит тихим шёпотом. Секунда, две и чьи-то руки на бёдрах смыкаются, окошко становится ближе, настолько, что винтовку выронив вниз, получается на вытянутой руке высунуть пистолет. Пара пуль тут же летит в направлении, промахиваются, хотя какая-то даже в окно залетает и громко булькает впечатавшись в залитое канализационной водой дно. Олег толком не целится, стреляет наугад, но попадает, видимо, потому что слышит крик. Боевик себе же под ноги ронят гранату с чекой вырванной, та в секунду разлетается и вместо тонкой дырки в ноге, он лишается вовсе ног. Брызги грязи и крови лицо пачкают, взрывом слепит глаза. Всё здание опять содрогается, а залезшие в их же танк, пробитый куском бетона боевики, наводят пушку. Техника советская всякое способна пережить, это они, люди, чуть что ломаются. Это их, людей, здесь хотят похоронить. — Уходим, — тихое-тихое, на грани отчаяния. Люди в подвале начинают возиться, один он как вкопанный стоит, смотрит сколько градусов осталось до точного наведения, заглянув в семидесятипяти милиметровое дуло, как в чёрную дыру. — Волков! — Игорь руки уже убрав зовёт. — Олег! — и без третьей попытки на счастье, просто за ремень на брюках дёргает, отрывая разом все шлëвки. Олег и сам чуть не падает, но разорвав зрительный контакт с ужасным и непостижимым явлением под названием смерть, бежит вверх по скользкой лестнице следом. Земля под ногами дрожит, потолок и ступени за спиной осыпаются. Волков уже снаружи понимает, что под завалами он похоронил того солдата раненного, чья высохшая кровь ещё не до конца скрошилась с рук, и выпавшие из кармана сигареты. Сил координально менять позицию нет ни у кого, поэтому они просто поднимаются на пару этажей вверх в другом торце дома. Из окна видно изуродованное тело боевика, которого Волков убил. Старшина сказал, что он молодец, что хорошо придумал. Когда тот успел подмогу вызвать, для них для всех останется загадкой, но спустя пол часа от силы, в закуток ещё один танк заезжает, свой. Даже больше, командирский. Игорю кажется, примерно так себя ощущали люди в блокадном Ленинграде, в середине января сорок третьего, когда их пришли спасать советские войска. Он разве что рукой из окна от счастья не машет, когда едва не подстрелившую их махину, разносят выстрелом в упор. Игорь впервые видит тогда, как правильно воевать. У Вадима личный отряд не большой, положенный больше для охраны, нежели для боя. Человек десять пехоты в бэтээре и танк. Но действуют они так умело, что уже через три часа ведения боя в этом квартале перестают стрелять. Танк прикрывает людей, люди проводят разведку, танк стреляет по цели. В начале вечера, из пробитых пятиэтажек, начинают вытаскивать трупы боевиков. Игорь считает, потом со счету сбивается. Командир полка сидит прямо поверх танка, лицо подобревшему и уже не такому палящему солнцу подставив, пьёт настойку с шиповником и закусывает галетами — в его отряде убитых нет, хотя двоих и ранили. Выбираются они из укрытия точно крысы и ощущение на душе именно такое — работу всю в итоге опытные люди сделали за них. Волков, вон, хоть чём-то отличился, а Игорь разве что раненых с точки на точку помогал таскать. — Рядовой Гром, доложите ход боя! — команда скорее смешливая, чем всерьёз, но Игорь всё равно по струнке вытягивается, смотрит в светлые глаза на закопченном боем лице. В это время как раз остатки их отряда грузят своих погибших солдат в бронетранспортёр, чтобы позже вертушкой тех отправили на родину. Оборачивают их в обычные чёрные мешки, никаких красивых цинковых гробов, о которых писали в газетах. — Мы свернули с главной дороги чтобы поехать в обход. Прошли два квартала без потерь, а попали под дружеский огонь артиллерии, — у самого Игоря разве что ссадина на щеке, легко отделался. Впрочем объяснить, что происходило дальше он всё равно не мог, события в голове мешались в огромную кашу с редкими проблесками осознания. Помнил, как в подъезде едва не завалило, как старшину увидел, как Волкова поднимал, а что между — всё как в тумане. Но Вадим ждёт ответа, смотрит внимательно, так что Игорю и не отстаëтся ничего, кроме как признаться: — Простите! Я не помню, я испугался. Мужчина хохочет так, что дрожь по земле от этого идёт не меньше, чем после взрыва гранаты. Игорю кажется, что у него вот-вот разорвётся надвое рот. — Мне тоже страшно, — звучит оглушительно честно. — И всегда будет, но это не значит, что можно терять контроль. А знаешь кто ещё сильнее, чем ты испугался? — Вадим показывает на чёрный отъезжающий бронетранспортёр с грузом 200. Дышать становится катастрофически тяжело. У Грома уже столько шансов было на том же месте оказаться, что по пальцам одной руки сосчитать не получится, а это был лишь второй день войны. — Я таким же как вы был, даже хуже. Всему со временем учишься. Хочешь хорошим солдатом стать? — Игорь кивает машинально, не задумываясь. Так же, как Лене машинально «не пил» отвечал, когда приходил в старших классах домой с дискотеки. — У тебя, Игорь, два варианта. Первый — на удачу понадеяться. Если ещё пару дней протянешь, оставят после где-нибудь в тылу на блокпосте, так и дослужишь до дембеля. А если не хочешь отсиживаться пока старики умирают, могу к себе взять. Моих двое убыло, замена нужна. Но поблажек после не жди — здесь всё только потом и кровью достигается. Второй кивок уже более обдуманный. Быть обузой Гром не хотел, не хотел даже сильнее, чем боялся на деле. Ему почему-то казалось, что такой опыт получить шанс исключительно редкий и, если судьба тебе подарки такие подкидывает, то отказываться нельзя ну никак. Мужчина по плечу его хлопает, улыбается с нескрываемым довольством, вещи говорит собирать и старшину предупредить. А после, уже в полный голос, пол часа команде своей даëт на сборы, и ровно столько же медицинскому бронетранспортёру с раненными на отбытие. Игорь, уже когда в командирский БТР рюкзак грузит, замечает на себе прожигающий взгляд. Решает, что попрощаться надо и неловко загривок чешет, словно оправдывается: — Командир мне сам предложил, — Олег и раньше то весёлым не был, а теперь на лице читается зависть откровенная. Он едва ли не дезертиром себя ощущает после осуждающего «понятно», только когда сигнал к отходу дают соображает: — У него ещё место есть! Хочешь, можем спросить? — Волков хочет, Игорю только почему не понятно совсем. Он прежде из желаний только желание свою шкуру в сохранности сохранить показал, а теперь по стойке ровно стоит не дать ни взять приличный солдат, обещает полезным быть и исполнительным. Улыбается даже впервые, закидывая рядом с Игоревым рюкзаком свой и щедро сигаретами остальных попутчиков угощает, всем им на вид далеко за сорок, так что они с Волковым выглядят на их фоне едва ли не детсадовцами. Водитель даëт по газам. Выехав на главную дорогу они быстро стали частью совсем уже короткой змеи, а та всё сокращалась и сокращалась. Блокпосты теперь оставляли на каждом мало-мальски важном перекрестке. До Вокзала дошли почти без потерь, по крайней мере тогда так казалось. Уже на подходе к центру города, другая бригада начала обгонять, командир договорился, кто какую позицию занимает. — Совсем с ума посходили, — Вадим в рацию ржал, надрывно так, совсем не весело. — Хотят чтобы к ночи взяли дворец. Игорь думал, что по картам то дворец от вокзала совсем не далеко, чего бы не взять? Он сидел тогда внутри консервной банки, среди героев страны и думал, что такие уж точно горы любые свёрнут, а потом они снова под вражеским огнём оказались, заворачивая быстро за угол торговой базы. Тут, на подходе к вокзалу, техники столько было уже похоронено, что не проехать никак. Их БТР из строя вывели мигом, пришлось выползать, пришлось быть опять испуганным. — Из гранатомёта работаем, — командует Вадим, у него радиус поражения больше и шансов хоть какую-то пользу получить от неопытных ребят больше становится. — Миш, покажи! — требует. Пару гранат на плечо, и сам РПГ, мужик бежит до укрытия, точку для опоры находит, целится в направлении, а потом, через долю секунды, звучит грохот и из окна пятиэтажки напротив начинает дым валить. Она вся уже изрешеченная, похожая больше на кусок сыра, чем на монолитное здание. Мужик же, сразу после, уходит немного в сторону, зачем, до Игоря доходит спустя секунды три, когда в ответ по тому месту, откуда граната была выпущена, летит автоматная очередь. Выстрелил, ушёл на пару метров в сторону в другое укрытие, снова выстрелил, снова ушел — простая механика, только дух перехватывает, сбиваешься со счета времени и зрение тональным становится, кроме зоны поражения не замечаешь вообще ничего. Из пяти залпов, три приходится в фасад — результат этот Игорю кажется неутешительным, когда он за шестой гранатой тянется и вдруг понимает, что те кончились в мешке. Паника секундная, дольше паниковать не приходится, рядом, сбивая снег с сухой травы, грохается Олег. У него в охапке те самые гранаты для РПГ, командир с минуту назад вручил, приказал дальше самому следить, и подавать вовремя. Он теперь такой снабженец аж у троих, туда и обратно пригнувшись до сошедшего с хода бэтээра носится, сбивая коленки в кровь. Два полных круга сделать успевает, прежде чем прямо перед носом тот самый бронетранспортёр подрывают. — Гранаты! — подсказывает радист, тот и сам помимо своей ценной аппаратуры на хребте два полных рюкзака вытаскивает. Волков не отстаëт, сказал старший по званию, значит надо достать. Через борт переваливается, когда не больше чем в метре очередь пулемётная проходится. Следующая по нему, думает, но выбравшись на земь видит — танк прикрыл, понимает — так и надо воевать. Изнутри офицер заметно меньше Вадима высовывается, руки тянет, принимает вооружение, чтобы на плечах не приходилось нести: — Ребятам скажи, в тыл отходим. Нас прикроют, скажи, — Волков и говорит, потом за корпусами техники прячась, во внутренний двор торговой базы перебирается, из-за угла выглядывает даже, следит чтобы гранатомëтчики добежали все, а из-за другого угла уже им на замену отряд идёт. К стене прилипает спиной и отдышаться пытается, даже ржёт в голос, когда перед ним возникает кудрявый, растрепанный и такой чумазый, что из всего лица только серо-голубые зрачки и видно, солдат Игорь Константинович Гром. Не смешно, на самом деле, просто нервное. Игорь тоже гогочет, точно в таком же припадке, грязь рукой обоженной пытается стереть с лица, в Волкова пальцем тычет, типо и сам такой же, жалко зеркала нет показать. Они обтираются грубым холодным снегом, тот становится черным, едва касаясь лица. Игорь поняв, что пол дня как не пил, а рюкзак с фляжкой умудрился где-то посеять, даже на пробу кусает комок и пробует воду во рту растопить, когда командир полка треплет по плечу ладошкой и протягивает аж целую полторашку воды: — Ещё не хватало терять бойцов от поноса, — вся серьёзность в голосе кажется Олегу наигранной, поэтому отрыв в нагрудном кармане пачку промокших от беготни и постоянных падений в сугробы сигарет, он спрашивает: — Вадим Дольфович, не будет у вас огонька? — спички кончились, зажигалку он ещё в Моздоке потерял, хотя сам Волков считал, что украли, но главное жизнь не украли и не потерял — жизнь на месте пока что была.