Чернила в крови

      Арлонг привык терпеть боль с детства. Ему было четыре, когда он упал во время игры в мяч, проехался коленями по камням и случайно прикусил острыми зубами губу изнутри. Тут же поспешно поднялся на дрожащие ноги, геройски зашепелявил, что «ффьё наймайна» и побежал играть дальше. Ему было десять, когда он получил тотальную взбучку от отца за то, что стащил часть его заначки и потратил большую часть ее на то, чтобы проколоть уши, а остатки зажал себе. Ему было пятнадцать, когда он впервые ввязался в настоящую, серьезную драку — соседские мальчишки дразнили Шарли и смеялись над ней. Они тянули ее кофту на себя, порываясь порвать, пинали ее и обзывали бабкой-гадалкой, которая несет чушь. Шарли летала между ними, вжав голову в плечи и сжимая дурацкий стеклянный шар.       — Дура!       — Ну, давай, предскажи какую-нибудь чушь!       — А знаешь, что я предскажу?! То, что ты будешь жрать пыль!       Арлонг тогда сильно задержался со школы и не успел вовремя ее забрать, но, увидев, что происходит, швырнул сумку с учебниками в пыль и бросился вперед, на ходу срывая рубашку. Знал — за испорченную одежду влетит еще и от отчима.       Ему тогда выдрали клок волос, разбили губы, впечатали ногой в грудь так, что потом еще долго было трудно даже дышать. Снимок показал, что он отделался несколькими трещинами в ребрах. Но показать Шарли, что он испытывает боль, было нельзя. Если вдруг она заставала его за тем, как он рефлекторно хватался за грудь, он через силу улыбался и начинал ржать:       — Ща-ха-ха! Спокойно, я просто вспомнил, что пришлось много карманки тратить!       С этой болью он жил где-то месяц, изнемогая от желания плавать и периодически порываясь влезть в воду. Морщился, но упрямо делал гребки. Сначала пару, потом — больше, когда привык к тому, что грудь отдает резкими вспышками.       Потом было клеймо на груди. Арлонг гордо вещал о силе Пиратов солнца, словно стараясь заглушить этим боль обожженной кожи, к которой прижимал кусок раскаленного металла к груди. Отнимать сразу было нельзя, иначе рисунка не останется. Он кусал изнутри до крови губы, не подавая вида, что больше всего на свете хотел приложить к груди лед или хотя бы холодную полосу лезвия катаны.       Кожа мучительно отслаивалась и заживала еще две недели. Арлонг недовольно шипел, когда случайно дергал мышцами или неловко шевелил шеей, заставляя натягиваться кожу на груди. Какое-то время ему пришлось носить, как он ее звал, «заплатку» — грубо приклеенный пластырем к груди сложенный в несколько раз кусок бинта или медицинской подстилки. Без нее он в лучшем случае бы просто случайно сдирал корку, в худшем - нацеплял бы заразы. Он рычал, когда корабельный врач вынимал пинцетом прилипшие волокна из раны, злобно шипел, когда приходилось самому промывать клеймо, но терпел. Еще год после первой фазы заживления уродливый струп медленно розовел, пока не превратился в хорошо знакомый рубец в форме солнца.       После — Импел-даун с его бесконечными драками, к которым он, в общем-то, быстро привык. Это было ничто, по сравнению с мясорубками, в которых ему уже доводилось участвовать. Правда, в тюрьме некоторые особо ретивые засранцы пару раз накидывали ему цепь от оков на шею, душили, чтобы он не сопротивлялся, и пытались присунуть. После того, как Арлонг, снова вывернувшись, сломал шею очередному неудавшемуся насильнику, желающих пристать к нему поубавилось. Поврежденные цепью жабры заживали дней десять, заставляя его морщиться при каждом повороте головы, а носить верх формы стало сущим мучением — вырез постоянно терся, задевая рану. Арлонг пытался отвлекаться тем, что постоянно тягал гантели в камере или точил зубы — скудный набор книг, которые удалось обменять на украденные у других заключенных нычки, быстро ему надоел, а без занятия он начинал звереть и постоянно обращать внимание на боль.       Жабры потом зажили, а привычка осталась.       Спустя несколько лет Арлонг решил, что после всего этого что-что, а татуировку он раз плюнуть вынесет, и потащился к мастеру. Сидя в кресле и чувствуя, как игла пронзает кожу, он сначала крутил головой, жалея, что нет эспандеров и гантелей, чтобы занять свободную руку. Потом притерпелся к боли, да и самое мерзкое — нанесение контура — осталось позади, и он расслабился, даже начал немного дремать. Но как только горячая игла попадала на то место, где кожа была тоньше всего, стуча о кость, а вибрация пронзала руку до плеча, Арлонг недовольно рыкал и бодрился.       Иногда ему надоедало терпеть, но перерыв просить он не стал — подумаешь, шестой час сидит. В тюрьме больше сидел, особенно, когда отправляли за драку в карцер, где разрешалось находиться только в позе лотоса, вывернув руки ладонями вверх и глядя вперед с высоко поднятой шеей.       На закрашивании самой пилоносой морды Арлонг еще терпел, но красивые разводы вокруг хищной гривастой рыбины вызывали стойкое ощущение, будто кто-то вонзает лезвие бритвы ему под кожу и водит. Чуткие пальцы слегка нажимали на фиолетовую кожу, растягивая. Аппарат жужжал, вынося мозг. Тихо шуршала салфетка, когда мастер подтирал кровь и излишки краски.       Арлонг морщился — это было самое мерзкое, когда жесткая бумага елозила по ране.       «Ну как задницу вытираешь, которая и так уже вся в крови», — зло подумал он. Он закрыл глаза, чтобы не видеть этого движения, подпер щеку рукой и попытался абстрагироваться от ощущений.       Интересно, сколько теперь будет заживать?       Черт, волосы прищемил…       Он осторожно поерзал, стараясь освободить длинный черный хвост, чтобы не давить спиной на волосы. Он стянул их резинкой, чтобы не мешали во время процесса, и попытался свободной рукой осторожно извлечь. Одной рукой убирать было неудобно, и Арлонг попутно с шипением расстался с некоторыми волосками.       Он выпрямился и от скуки стал осматриваться. Зеленые стены, большие окна. Но окна далеко. Скучно. Нечем отвлечься от боли. Даже музыку не включить. Если бы можно было бы выпить, он бы сейчас вылакал пару стаканов апельсинового сока с ромом… Или просто рома…       Арлонг устало потер бровь. Зубы инстинктивно прокололи губу внутри, заглушая одну боль другой. Ему начало казаться, что машинка вгрызается прямо ему в мозг, жужжит невыносимо громко, сверля черепную коробку.       Постепенно ему стало хуже — от духоты сдавило виски, потеря крови вызывала слабость в теле. Арлонгу захотелось проглотить побольше таблеток, наесться мяса и уснуть, и пусть только кто-нибудь посмеет его потревожить, уж он-то…       — Не ерзай, почти все уже, — произнес старый пират, придерживая мускулистое предплечье. Арлонг слышал его так, будто он говорит где-то вдали, в конце длинной-длинной комнаты.       Салфетка прошлась по коже, словно жесткая акулья шкура.       Арлонг не удержался, поморщился. Кинул взгляд на покрытую разводами краски и крови руку, болезненно смежил веки. Нет, нет, он не встанет и не уйдет. Он вытерпит. Вынесет, пускай это больше напоминает не иглу, а раскаленное лезвие, что вскрывает его плоть.       Чем дольше, тем труднее становилось терпеть. Под конец Арлонгу захотелось вскочить, скинуть с себя машинку и свалить. Головная боль стала такой, что смотреть на свет было до тошноты невыносимо, и он хотел уже не таблеток, а яду. Сильные пальцы инстинктивно дергались, сжимались. Наконец — щелчок, тишина. Машинка прекратила жужжать.       — Мы закончили.       Арлонг медленно открыл глаза. Невидящий взгляд тупо уперся в алую пилоносую акулу на руке с завитушками.       — Доволен? — мастер отложил машинку. Арлонг, обретя свободу, решил помассировать нывшую руку и уже поднял кисть, но строгий взгляд старого пирата остановил его.       — Руку! — он указал кивком головы на медицинскую повязку и бинты.       Арлонг непонимающе замер, но потом сдался. Сильные морщинистые руки сначала осторожно нанесли какую-то мазь на воспаленную кожу, потом привычным движением обернули предплечье бинтами, зафиксировав повязку.       — Менять несколько раз в день, мазать вот этим. На, — он сунул ему в руки тюбик. — И не смей бухать, плавать и валяться на солнце, ясно? — тусклые зеленые глаза встретились с льдисто-голубыми. — Все вытечет к чертовой матери. Будет заживать — не чешись.       — Ладно, — Арлонг медленно отодвинул нывшую руку поднялся на ноги. Слабость навалилась на тело, овладела им, лишая остатка сил. Голову будто прострелили из пистолета. В желудке неприятно сосало — потеря крови требовала немедленно что-нибудь сожрать. Вкусное, калорийное, мясное…       — Мы закончили, я жду плату, — старик стянул перчатки.       — Я не обещал тебе денег, — Арлонг неприятно оскалился.       — Отпусти мою дочь!       — Забирай, не держу. Можешь идти прямо на мой корабль за ней, — он повел плечами и пошел к выходу. — Посмотрим, насколько тебе удастся договориться с моей командой. Если также легко, как и со мной, то они пустят тебя к дочери… За татуировку! Ща-ха-ха-ха!       — Ублюдок!       Арлонг только рассмеялся, прекрасно зная, что жалкий человечишка никогда не станет сильнее даже самого слабого из рыболюдей. Старый кольщик причинил ему боль только потому, что он сам ему это позволил. И сейчас он, пускай и измученный, но все еще смертоносный, может бахнуть сгустком воды так, будто стрелял пулей. Ну или в крайнем случае надеть небольшое здание дерзкому засранцу на голову.       Арлонг вышел, крайне довольный собой, несмотря на то, что боль била по вискам. Рука почти не ныла, если он не делал неловких движений. Людей так легко обводить вокруг пальца — ведутся на все, как малые дети… Нет, деда с малявкой он позже отпустит, нечего кормить на свои честно награбленные. Вот только пусть он сперва забьет всю команду знаком пилоносой акулы, тогда и можно будет вести разговоры… А еще надо бы, может, найти кого-то, кто умеет ставить пирсинг — Арлонг присмотрел себе пару дорогих колец, вот только перепончатые руки надеть их не позволят, придется так вставлять. Но это ничего, уж это он куда проще вытерпит…       Арлонг уселся в ближайшем кафе и заказал кучу жрачки, не подозревая, что за пару столиков от него сидит Ходи Джонс, и что встреча с ним обернется ему куда более сильной головной болью, чем та, что он испытывает сейчас.