Чернила в крови

      Ходи Джонс панически боялся боли. Особенно, если она повторялась многократно и при этом ее никак нельзя было избежать. В пять лет он впервые нарвался на нагоняй от подвыпивших дяденек, коим он не угодил тем, что влез на их территорию со своими газетами и по итогу потерял жалкую заработанную мелочь и несколько зубов. От страха жесткие удары грубых подошв по ребрам и лицу казались ему в сотни раз больнее. Тогда он оклемался быстро, но ощущения запомнил надолго. В десять Ходи уже потихоньку начал строить класс и понял, что драки ему, в общем-то, нравятся, когда получает не он. Показывать силу, прижимая рыболюд помельче к стене и стискивая пальцы на хрупких шейках или нападать исподтишка и долбить головой об парту, ожидая, пока не польется кровь из хрустнувшего носа, было приятно. А вот расплачиваться за это местью старшего брата одного из ребят — как-то не очень.       — Ты, сука, отбитый, так я еще больше, — рычал он, вырезая бритвой на животе Ходи матерное слово. — Ты че думаешь, тебе все можно что ли?       Ходи искренне полагал, что да. А как иначе? Он — беспризорник, у которого нет даже мамаши-проститутки. Надо же как-то выживать, ставить себя в обществе. Поэтому он имеет права избивать сосунков, показывая, кто лишь пыль у него под ногами, а этот черт с жабрами не смеет заставлять его плакать, тем более, дважды. Первый раз, когда бритва обжигала ему живот, ходя туда-сюда, второй — когда местный доктор обрабатывала ему матерную рану жутко щиплющей жидкостью.       В четырнадцать Ходи натравил свою компанию на группу ребят из соседнего квартала в амбициозных целях — отобрать лодочный сарай, чтобы потом использовать его, как штаб-квартиру. Ему и команде ужасно не хватало места, где можно было хотя бы спокойно собираться, строить планы и отдыхать, не говоря уж о том, чтобы отрываться под орущий рок, пить, таскать девок и заниматься сексом. Ходи давно приглядел этот сарай и уже мысленно провел перепланировку. Вот только было одно «но» — прежде, чем затащить туда холодильник, сейф, команду и прочее, нужно было побоями заставить несколько шестнадцатилетних лбов ретироваться с территории, которую он уже считал своей.       Драка развязалась нешуточной — ничтожества не собирались склонять перед ними головы и уступать насиженное место. Ходи не повезло — он неудачно отлетел от мощного удара в живот, пробил спиной забор и плюхнулся на кучу металлолома. Часть железной сетки вонзилась ему в спину, обломок железной обшивки корабля пробил икру, а все перепонки у пальцев оказались истерзаны, когда он хватался за все подряд в тщетной попытке остановиться. Из-под густых черных кудрей по лбу побежала струйка крови. Но самым худшим было то, что он во многих местах занозил кожу.       К врачу идти не хотелось. Унижаться и показывать, что ему больно, было выше его сил. Ходи отпирался, несмотря на то, что занозы уже начали нарывать, а рана плохо зарастала и то и дело открывалась. Кроме того, нужно было восстановить перепонки, иначе он рисковал лишиться удобного преимущества в плавании.       — Иди, придурок, — ругнулся Досун, глядя на то, как Ходи то и дело пялится на изрезанные руки и морщится. — Заражение будет — вообще отрежут. Будешь тогда тонуть в воде, как сраные людишки.       Ходи счел, что быть безрукой и безногой культяпкой куда хуже, и сдался. Но дать понять, что его переубедили, он не мог, поэтому из гордости поартачился еще дня два и потащился скулить в дом к доктору.       Ему стало больно от одного взгляда на инструменты в лотке. Сидя на кушетке, он горбился, дергался, причем часто еще до того, как врач подносил пинцет к очередной занозе, рычал и скалился. Красные глаза горели смесью ужаса и ненависти, но занозы еще хоть как-то можно было терпеть. Когда ему только начали промывать рваные перепонки, он не выдержал и завыл. А вот проходившая сквозь плоть игла с медицинской нитью, задевавшая, казалось бы, каждую клеточку его тела, уже была его пределом.       Забыв о гордости, он скребся, лупил себя кулаком по коленке, униженно просил дать обезболивающее, хрипел и периодически принимался выть, перемежая нытье с грязными ругательствами. Он, существо, избранное небесами для кары рода людского, не должен терпеть такое! Он должен быть сильнее всех, ему не должно быть больно. Как иначе тогда он будет наказывать неугодных, как учил Арлонг?       Арлонг, Арлонг, Арлонг…       Арлонг был для Ходи путеводной звездой еще с тех пор, как они впервые встретились. Как было не поверить ему, когда он такой убедительный, мудрый и — по меркам Ходи — охренительно красивый. Ходи слушал его с открытым ртом, кивая всякий раз, когда речь шла о несправедливости со стороны людей к их расе. После первой встречи он ушел с несколько затуманенной головой — его, как облако дыма от дури, окутала не сколько проповедь Арлонга, сколько он сам.       Это из-за Арлонга Ходи решился и пошел в армию Нептуна. Нужно же было стать еще сильнее, быть достойной правой рукой. Там ему неоднократно давали по лицу и муштровали на тренировках, но вспышки боли было ничто по сравнению с тем, что он однажды уже пережил, и на них Ходи не обращал внимания. Это вид медицинских инструментов или жутких крючков в пыточной мог заставить его глаза панически забегать, ища выход, грудь — часто-часто подыматься от шумных, нервных вдохов-выдохов, язык — в волнении облизывать губы, а глотку то и дело сглатывать слюну.       Из-за Арлонга Ходи злился на собственное тело, выдававшее ту же реакцию, что у нормального парня после долгого плавания при виде девки в купальнике. Он думал о нем, вспоминал пахнущие чем-то терпким, но вкусным, волосы, худые, мускулистые плечи и рука плавно тянулась к промежности, осторожно пожимала один из вставших пенисов. Он не должен ненавидеть себя за то, что ему приятно каждый раз вспоминать пилоносую физиономию, за то, что нравится рассматривать листовку с наградой, где Арлонг хищно улыбался и коварно щурил глаза. Не должен! Он не должен иметь ни одной слабости.       Он насильно старался выковырнуть из себя неловкое чувство, вдалбливая в собственную голову мысли вроде: «Арлонг-сан хорош только как идеал борьбы с грязными людишками, а во всем остальном я его ненавижу, ненавижу, ненавижу! Прибил бы гада!»       Обвинять во всем Арлонга было удобно. В конце концов, он сам пришел тогда в их район, сам встретился с Ходи тогда, много лет назад и сейчас, приперся в это кафе, разбередил душу.       Ходи не сразу его заметил — лишь когда отвернулся от окна, поймал взглядом торчащий светло-сиреневый плавник в обрамлении густых черных волос. Какое-то время он тупо пялился на согнувшуюся над миской фигуру, будто пытался распознать, кто перед ним. Он осторожно подвинулся на кресле и развернулся так, чтобы лучше видеть. Сердце нехорошо ёкнуло, когда взгляд зацепился за пилообразный длинный нос. Ну точно! Что тут делает этот гад?       Вопрос был риторическим. Арлонг поглощал рамен так, будто его не кормили никогда в жизни. Казалось, он вообще не жует. Быстро наматывает лапшу на палочки, отправляет получившиеся мотки в рот и сразу глотает. Выуживает длинные плоские ломтики говядины и заглатывает, как голодная собака.       Ходи перевел взгляд с Арлонга на поднос перед ним. Несколько тарелок уже стояли пустыми. Кроме них — что-то горячее, вроде чай или кофе. Арлонг поднял миску и принялся пить бульон, и Ходи только сейчас увидел, что рука у него забинтована.       В какое дерьмо он на этот раз вляпался?       Не то, чтобы он сочувствовал — испытывал любопытство.       Красные глаза ловили быстрые движения — Арлонг опустошил очередную миску, отставил ее, заказал пива. Но вдруг взял кружку, дернулся, словно вспомнил о чем-то и спохватился. Начал медленно осматриваться, повернул голову в его сторону.       Льдистые глаза встретились с кроваво-красными.       — Ща-ха-ха! Кого я вижу! Ходи, не хочешь пивка?       Ходи молча подсел к нему за столик.       Разум Ходи впоследствие молчал, когда бледно-голубые пальцы стаскивали с Арлонга желтую гавайку и медленно разматывали бинты на его предплечье. Молчал, когда бледно-розовые губы касались отекшей, покрасневшей кожи вокруг алого рисунка. Молчал, когда острые акульи зубы вонзались в беззащитную шею под черными космами. Молчал, когда мощное тело ритмично двигалось, изгибалось от удовольствия, а пальцы впивались в костлявые запястья, прижимая их к постели. Еще бы — он делал то, что давно хотел. Он поступал правильно.       Вот только когда Ходи сидел на шаткой табуретке, положив мощную лапищу на стол и ерзал от пронзающей руку боли под аккомпанемент из жужжания машинки и собственного «Р-р-р-ауввау», засевшая в голове мысль снова начала метаться внутри по черепу и стучать.       Это все он, Арлонг, виноват. Если б не он, Ходи никогда бы не решился осознанно пойти на такую экзекуцию. Сидеть и терпеть множественные уколы иглы, почему-то напомнившие ему укусы сотен шершней, в панике оглядывая помещение и чувствуя, как начинает тошнить — оно ему надо?       А он, между прочим, подготовился, и как следует. Он со своей стороны сделал все, чтобы снизить болезненные ощущения.       За неделю до экзекуции Ходи пошуршал по книгам, поспрашивал тех, кто уже ходил с рисунками на теле, и получил несколько примерно одинаковых советов. Перед забивкой не выпивать, выспаться, утром хорошо поесть.       К выпивке он особо не тяготел, так что с этим было нетрудно. Вторую часть плана он выполнил на все двести — рявканьем выгнал всех с палубы, чтобы не пели и не шумели, перерезал горло двум матросам, громко выяснявшим отношения в трюме в назидание остальной команде, заперся у себя в каюте и улегся в койку. Ходи самозабвенно продрых до вечера — улегся на живот, вытянул руки и ноги, и храпел, почти не шевелясь. Только вздымался и опускался темно-серый плавник над копной черных кудрей.       Под утро он с трудом продрал глаза, лениво вывалился из каюты и потащился на камбуз. Углядел в морозильном ящике остатки туши кита, и, невзирая на протесты кока, утащил, чтобы жадно сгрызть. Потом налопался сладостей и только после этого пополз героически приносить себя в жертву пиратской красоте.       Героически не получилось. Ну почему?! Он же все сделал правильно! Он все рассчитал!       Ходи ненавидел, когда стратегия не оправдывалась. Он уже дважды бегал блевать, жадно пил воду, вытирал обезвоженный рот. Все мысли его были только о том, как же охота быстро сожрать все содержимое корабельной аптечки.       — Полегче! А то будешь у меня на шхуне сто лет батрачить! — хрипло подвывал Ходи в попытках скосить глаза и поглядеть, что творится у него на плече.       — Не дергайтесь, криво будет.       Этой фразы хватало на то, чтобы угомонить Ходи самое большее на полчаса. Потом он начинал крутить угловатой башкой опять.       — Отвернитесь, — мягкий толчок ладони в обструганную щеку. Ходи нехотя подчинился. Ворча и снова выдавая «Ау-в-ву-у-ррру-ву-у-у!», он со злобой подумал, что это все Арлонг.       Это ведь Арлонг наклонялся к его уху, позволяя раздевать, и шептал:       — Докажи мне свою преданность… Покажи, что ты мой…       Это ведь все Арлонг. Что тогда, много лет назад, что сейчас.       Из-за Арлонга он терпит, как у него дубеет кожа, терпит обжигающую, лишающую разума боль. А ведь Ходи Джонс панически боится боли.