До последней капли крови

Он — пожар. Языки пламени вьются к небу, разгораясь всё сильнее, поглощая всё живое на своём пути. Воплощение нестерпимой боли. Само божество хаоса, неутихающих рыданий и криков о беспомощности перед стихией. Он — огниво в промёрзлые вечера, жар камина родного дома. Живительная теплота и невыводимый яд, отбирающий невинные жизни без разбора. Он — Аякс. И никто не знает, что пятнадцатилетний пацан делает здесь. Среди боли и чистейшего ужаса, дыхания смерти в затылок. Она шепчет колыбельные на ночь, но после её напевов ещё никто не просыпался. А он сидит и чистит ружьё, пыхтит усердно, весь перепачканный в саже. Дышит, улыбается, смеётся и полушёпотом травит анекдоты, которые перенял у отца. Волосы, что языки пламени, бесконечно вьются, путаются. Ему предлагали обстричь, слишком заметно для военного, но тот не дался ни в какую. Ещё пару недель волком смотрел, загрубевшими пальцами приглаживая непослушные кудри, улыбался излишне кривовато удивительно ровным рядом белёсых зубов. И жил. Война отбирает у тебя всё. Но Аякс будто был её неотъемлемой частью, и она прощала ему любой огрех. Внебрачный сын, что ни на одной мине не подрывался и уходил с разорванной мочкой уха после боя, где полегла замертво половина товарищей. В рубашке родился. Сам Аякс всегда отшучивался, говорил, что повезло, что госпожа удача протянула счастливый билет, позволив вдоволь насмотреться на раскуроченные трупы. Но он знал. Знал, что в один из дней ему попадётся длинная палочка. И она выпала неожиданно скоро. Рядом ещё теплое тело шевелится, дышит со свистом — рёбра сломаны. Антон. Весёлый был парень, так звонко смеялся и бесконечно перечитывал единственное письмо от возлюбленной, гладил подушечками пальцев изгибы линий и наизусть выучил извивание чернил. Всё мечтал получить ещё одно. Жаль он уже не сможет прочесть хотя бы пару строк. Белки сродни выдержанному вину, закатываются в агонии. Хрипит предсмертно и затихает. Аякс даже не пытается вытереть руки от крови, она уже засохла и неприятно стягивает кожу. На первом этаже кто-то противно воет от боли. Парень почти поднимается, чтобы добить несчастного, даже берёт в руки автомат, единственное оружие, в котором ещё есть патроны. Два. Улыбается своей фирменной белозубой ухмылкой. Почти безумно. Что ж, он надеется, что ему хватит одного, верно? Конечно. Аякс навеселе спускается вниз, прихрамывает на правую ногу, шаги по голому бетону отдаются неприятным гулом. В голове звенит, это должно быть затяжной стресс сказывается, бедро зудит, ноет. Он перешагивает трупы, что уже остыли и начали гнить. К ним ручейками стекаются насекомые, поглощая свежую плоть. Начинает пахнуть гнилью. Но там в глубине мусорной свалки поломанных судеб кто-то дышит. Они смотрят друг на друга долгие секунды. Должно быть Аякс выглядит не очень приятно. Волосы перемазаны в пыли и крови, на виске противная короста, новенькая гимнастёрка изорвана, ноги босы. А напротив самый опытный боец их пехотного подразделения — Чжун Ли. Полукровка, что видно по узкому разрезу глаз и общим чертам лица. Бывалый волк со шрамами по рукам и груди захлёбывается на грязном полу собственной кровью и пытается выкашлять изорванные пулей лёгкие. Даже он. Даже он! Ранен, так что смерть обнимает за дрожащие в хрипах плечи. Скоро заберёт. А Аякс здесь, с чудом уцелевшим автоматом, двумя патронами и неутешительными слезами в глазах. Его застрелить духу не хватит. А ведь смотрит так, дышит через раз, понимает всё. Но не просит, не тянется, глаза переливаются в свете заходящих лучей чистым золотом. Пытается насмотреться, пока не вздохнёт в последний раз. Аякс знает, что он должен сделать, убеждает себя, что так будет правильно. Колени хрустят, когда он сломанной куклой рухнул к едва живому. Помогает, укладывает чугунную голову к себе на колени и бережно снимает пробитый шлем, откидывает к разлагающимся трупам. Гладит дрожащими пальцами непривычно бледную кожу. По пыльным щекам прокладывают светлые дорожки слёзы. И Чжун Ли тихонько вздрагивает, вздыхает слишком рвано, пытается двинуться, но лишь мычит от нестерпимой боли. А Аякс содрогается беззвучным рёвом загнанного зверя. И шепчет ломано, заикаясь в истерике, колыбельную, напетую в далёком детстве матерью, образ которой успокаивал до сих пор, сохранённый юношеским сознанием очень чётко. Он молит парой бушующих океанов не уходить, не бросать его здесь совсем одного посреди перебитого взвода. — В-ветер г-горы облетает, б-баю-бай, — набирает побольше воздуха в грудь, чтобы не сбиваться так часто, — Над г-горами солнце тает, б-баю-бай, — едва дышит, душимый горем, — Листья шепчутся устало, баю-бай... Ночь вступает в свои права. Ли едва слышно сопит, убаюканный тёплыми ладонями и тихим стройным голосом. Аякс таскает тела, ткань трещит под пальцами, но не рвётся. Нужно отнести в лес и придать земле, но в ослабевшем теле не хватит сил. Давит всхлипы в груди и сжимает зубы посильнее, игнорируя тупую боль в раненном бедре. Судьба сказала — живи. И он живёт. Дышит против собственной воли и отчаянно хочет взвыть по-волчьи. Этого слишком много. Но недостаточно. Бормочет под нос мольбы всевышнему, как научили. Сейчас он готов поверить во что угодно, если это поможет сохранить хотя бы ещё одну жизнь, что песком просачивается сквозь пальцы. Почему это он? Лучше бы это был Чжун Ли! Он сильный, смелый и крепкий, он смог сделать хоть что-нибудь, он бы знал как. А Аякс умеет лишь молиться и терпеть. Руки предательски трясутся, когда вооружившись заржавевшим остроконечным прутом он вспарывает ткань на Антоне. Задевает нежную кожу, кровь ручейками струится по худым бокам. Но ему не больно. Уже нет. Аякс покрепче зажимает себе рот рукой, давясь слезами, и всё равно продолжает. Чжун Ли эти ткани сейчас пригодятся больше. Он возвращается со многим. Оттаскивает тело солдата вглубь заброшенного здания, там где ржавеют полки склада, укрывает брезентом и перетягивает раны, как может, чтобы остановить кровь, хотя он понимает, что уже слишком поздно. Но сердце всё ещё бьётся, а значит есть шанс. Совсем маленький, но такой тёплый. Надежда умирает последней? Ему так говорили, а он верил. Верит и сейчас, сжимая губы в тонкую полоску и перетягивая мышцы ног покрепче. Вой сменяется рыком. Сердце ухает вниз от животного ужаса перед вражескими войсками. Их мало. Аякс насчитал около 25 человек, они уже отходят ко сну, разговаривают между собой на немецком, этот язык заставляет содрогаться болезненными воспоминаниями. Но он не сдастся, только не сейчас. Пусть его поймают, пусть расстреляют. Больше не страшно, нет. Но теперь у маленького мальчика, что так рано повзрослел, есть обязанность. И он намерен её исполнить. На ночном гарнизоне жалкие два солдата. В руке намертво зажат нож из внутреннего кармана Ли. Тихо, нужно тихо. Не издать ни звука. Ветер направит, луна обнимет тонкую кисть и станет проводником. Это их земля. И Аяксу краем сознания кажется, что он сходит с ума, но ему плевать, если это поможет. Трава щекочет лодыжки, ветер забирается под лёгкую рубаху. Аякс пригибается к земле, умоляя её придать силы. Едва дышит, подбираясь всё ближе и прячась от света в зарослях. Кровь горячая, обжигающая, а страх холодный, промозглым ветром щекочет хребет, посылая табун мурашек. Человек опускается до животных инстинктов, зажимая рот и проходясь остриём по горлу и второму. Так быстро, что не успел и вскрикнуть. Захлёбывается в крови, бесполезно дёргает руками и пинается. Беспомощный котёнок, которого топят. Нежеланный. Прости. Аякс снимает с младшего штаны и мундир. Он обязательно будет ненавидеть себя за это, как только выберется из лап неминуемой гибели. А пока тело уподобилось зверю, с единственным горящим желанием в глазах — выжить. Ткань неприятно трётся о тело, прилипает к коже на груди, по хлопку расползается пятно чужой крови. Как они только носят эту гадость? Нет времени. Пальцы не слушаются, он вздрагивает от каждого шороха и нервно озирается, щурится вглядываясь в давно спящих солдат, и шнурует сапоги не по размеру. Они неприятно хлябают при ходьбе, его бы воля остался бы босиком, но тогда пришлось бы нести их в руках, а сейчас задача вынести, как можно больше. Найти продовольствие не так тяжело, Аякс прибирает к рукам чужой полупустой рюкзак и набивает его всеми вещами в зоне досягаемости. Шуршит тканью, и гремит тяжёлыми шагами, морщится, ведь так потерял в невесомости движений. А после застывает статуей. Солдат рядом шевелится, бормочет что-то под нос, вертится. Аякс стоит в охапку с набитым до верха рюкзаком в самой глубине вражеского лагеря и думает, что он сейчас должно быть умрёт. Как глупо всё закончится, какая идиотская смерть. А что если его будут пытать? Тогда стоит выстрелить себе в голову быстрее, чем скрутят запястья, вжимая в землю. А как же Чжун Ли? Он же обещал...обещал ему, себе, семье, что непременно выживет, что скоро всё закончится и они вернутся к такой прекрасно обычной жизни. И всё будет хорошо. Но ничего не хорошо. Немец вздыхает, и этот звук слишком громкий в неприятном затишье, поворачивается на другой бок и больше не шевелится, забываясь беспокойным сном. Парень наливает свои ноги металлом, чтобы те предательски не косили от облегчения. Закидывает рюкзак за плечи вместе с винтовкой, на бёдра вешает сумку с патронами, а в руках драгоценная аптечка. Знаний в медицине — круглый ноль, но возможно если Ли очнётся, то сможет направить. Аякс молится, чтобы тот был жив к его возвращению. Чуть подрагивающими руками приоткрывает брезент и припадает ухом к груди, ловит мерное биение. Приходится заставлять себя не плакать. Пока нельзя. Надо жить, надо бороться, вгрызаться в оставленный чёрствый кусок. Аякс садится рядом и раскрывает аптечку. Он знает, что немцы поутру будут рыскать по окрестностям, а значит времени ничтожно мало. Нужно действовать сейчас или никогда. Он едва ли может разглядеть что-то при лунном свете, но разводить огонь — самоубийство. Ничего. Он сможет. Всё хорошо. Надо просто лучше стараться. Рыжий раздевает старшего осторожно, ткань прилипла к раненной груди намертво и отдиралась вместе с кожей, пришлось размачивать водой. Он извинится за такое надругательство немногим позже. А пока в промежность старается лишний раз не смотреть. Ведь они оба мужчины, значит ничего страшного. Руки трусятся, но парень лишь крепче сжимает челюсть. Сначала омывает всё тело, волосы сгребает наверх. Вот кому действительно стоило постричься. Он сейчас разозлится на эти патлы и точно обрежет. Но Чжун Ли так страстно дорожил ими, что руки с клинком, блеснувшим в лунном свете, опускаются. Не время вести себя, как ребёнок, Аякс. Соберись, чёрт тебя дери. От души льёт спирта, вспоминая, что это должно обеззаразить рану и достаёт пинцет. Лишь прикоснувшись к внутренностям раны, Чжун Ли начинает ворочаться и мычать болезненно. Аякс не находит чем фиксировать, поэтому просто садится сверху. Это определённо ужасно, но луна стремится к зениту, время на нежности отсутствует. Ковыряется, пытаясь достать злосчастную пулю долгие минуты, но преуспевает. А главное итог. Достаёт иглу и нитки, матушка учила шить, как сделать узел Аякс знает и делает обычный, прекрасно понимая, что в медицине всё не так, но он не знает, как по другому. Он не может. Ему жаль. Очень. Выбора нет. Кожа сходится нерешительно, обрывками наслаиваясь друг на друга. Аякс не знает нормально ли это, но хотя бы больше нет зияющей дыры и пули. Это можно считать успехом? Он методично обрабатывает другие мелкие раны и ушибы. Что хуже всего, ноги старшего ранены особенно сильно, несколько ножевых в сухожилия — встать в ближайшее время он не сможет. А это значит придётся тащить на себе. Аякс сглатывает шумно и заматывает также зашитые прорези в бинты, сверху покрывая обрывками рваной ткани, украденной у немцев. Утепляет ступни, руки и голову. Им предстоит долгая дорога по лесу, если начнётся обморожение, велик шанс гангрены, и тогда ноги уже точно не спасти. Спать времени нет. Аякс жует ледяной паёк, в виде пары кусков хлеба с маслом и запивает водой. Еду надо экономить. До ближайшего поселения добрые 60-70 километров. Его могли за это время уже захватить и ограбить, и что они будут делать тогда — Аякс не знает. Даже думать не хочет. Но он слышал от вышестоящих, что немцы должны двигаться дальше на восток, никак не север. А значит есть шанс...эта проклятая надежда, подбитой птицей бьющаяся в грудной клетке. Он вытирает ладонью губы и кивает сам себе. Бороться. До последней капли крови. Мотает на ржавые прутья брезент, а сверху ткани, чтобы было как можно мягче. Укладывает тело Чжун Ли поверх и приматывает оставшимися тряпками. Сверху крепит импровизированную ручку. Крестится, закидывая рюкзак за плечи, винтовку на грудь. Страшно до одури, но надо идти. Туда, в тёмную чащу неизвестности. И он идёт. Пыхтит первое время, приспосабливаясь брести с тяжким грузом в обеих руках. Скорость у них смешная, но оставить товарища он не может. Нет, ни за что на свете не бросит. Чтобы не думать о боли начинает себе под нос напевать песни, устаёт, стал про себя считать шаги. Продвигаться по лесу безопаснее, здесь владения партизан, но дикую живность никто не отменял. И Аякс одичавшим зверем пригибается к земле, прислушивается к шорохам. Только волков до полного счастья ему не хватает. Но беда обходит стороной. Уставший, истощённый, с адской болью в ногах от долгой ходьбы, пальцы рук едва разгибаются, но с горящими глазами Аякс идёт. Занимается рассвет, он тяжёло дышит, сапоги хлябают, плечи ноют, просят передышку. Но парень упрям, непреклонен. Скоро немцы обнаружат пропажу, скоро они пойдут искать. А значит останавливаться нельзя ни на секунду. Чжун Ли больше не просыпался, Аякс лишь раз остановился проверить жив ли. Чужое тёплое дыхание придало сил, и больше он не смел допустить и мысли, что старший вот так, тихо, в блаженном забытье, уйдёт. Он ведь пообещал. По-детски ревущему по погибшим Аяксу. Пообещал, что ни за что не оставит. Что будет защищать. И смотрел в самую душу, насильно заставлял поверить. Парень поверил. И клянётся обжигающим тишину шёпотом, что больше не проронит ни слезинки. Он станет сильным. Ради Чжун Ли, ради оставленной семьи. Он сможет сам всех защитить. Он сможет. Сила воли — вот всё, что остаётся раненному зверю, что рычит озлобленно и поднимается на подбитые лапы, скалит пасть, дыбом стоит шерсть. Жажда жизни. Дикая, необузданная жажда. И Аякс поддаётся ей. Готовый к битве насмерть, зубами вырвать глотку врагу. Ведь за спиной первая любовь. Нежнее цветов по весне, жжёт, точно жадное пламя, и холодит ужасом смерти, понукает кнутом и кормит силами. Заставляет перебирать ногами, изредка утирать пот со лба и идти, идти, бесконечно. Дорога всё не кончается, Аякс не знает сколько прошёл, может пару километров, а может весь десяток. Солнце в зените, он рухнул на листву. Погони не слышно, лишь птицы поют, букашки стрекочут, белки прыгают с ели на ель, веселятся по-звериному. Аякс вытащил старшего на солнце, чтобы он погрелся, а сам стал разводить костёр. Это принесло хоть толику радости, ведь он умел. Собрать хворост — просто, чиркнул спичкой, и вот тебе долгожданная теплота. Парень поджимает ноги по себя и шевелит в ненавистных сапогах пальцами, опасаясь простуды или другой хвори. Греет руки, зависая лишние минуты. Если закрыть глаза, то можно представить, что никакой войны вовсе не было. Они с Чжун Ли просто выбрались в поход и очень весело проводят время. Но Аякс открывает и сглатывает горечь через силу, достаёт котелок и разводит похлёбку. Чуток картошки, маленький кусочек курицы, капуста и морковка. Вода дополняет. Парень хлопочет над его завтраком-обедом-ужином, не забывая инстинктивно прислушиваться к окружению. Всё спокойно даже слишком. Они далеко в лесу — да, но и немцы не посреди дорог расположили свой лагерь. Разведчики могут нагрянуть откуда угодно, а стрелял Аякс откровенно паршиво, с большим успехом бил прикладом. А вот Чжун Ли...он был местной легендой. Выживал в самых страшных схватках, когда их пара десятков, а немцев сотня. Дрался, точно божество и никогда не промахивался. Никогда. «И сейчас выживет» — успокаивает себя Аякс, баюкает тёплыми воспоминаниями. Пацан всегда старался мыслить позитивно. Он жив, цел и прямо сейчас очень-преочень вкусно поест, погреется, а потом ещё быстрее пойдёт и непременно найдёт деревушку, в которой уж точно есть врач, который поставит Чжун Ли на ноги. В тишине в голову лезут мрачные мысли, ночные кошмары восстают тенями прошлого. Парень жмурится и старательно трёт виски, прогоняя. Ему жаль, очень жаль, что не смог достойно похоронить своих товарищей, но при жизни стоит беспокоиться о живых. Аякс уверен, что Антон и другие не в обиде на него, а если не так, то после, там, в аду или раю он непременно попросит прощения. Будто услышав страхи, очнулся тот, кто вмиг прогнал всё дурное и даже лес стал светлее. Чжун Ли шевельнулся с натугой, проморгался часто-часто, и что-то блеснуло в его глазах, когда сверху навис парень, заставляющий биться каменное сердце. Улыбка тронула посиневшие на ночном холоде губы. Аякс отзеркалил, не сразу даже сообразив развязать возлюбленного. Бережно придержал, помогая опереться о ствол, но стараясь несильно тревожить грудь. Рана свежа и по хмурому лицу видно, как больно. Ли открывает рот, как хочет что-то сказать, поддержать, но язык едва ворочается, голосовые связки не слушаются и младший качает головой. Нет нужды. — Мы сейчас к северу от заброшенного завода и лагеря немцев, я выкрал у них много, они будут нас искать, но погони не было. Я шёл в ночь и вот, до сих пор никого, — делает краткую остановку, переводя дух, его захватывает от переполняющего тело облегчения, — мы идём в деревушку, что на севере. Дай бог её ещё не захватили. Чжун Ли кивает, выражая понимание, и Аякс улыбается совсем солнечно, расцветая, пригретый лучами и хоть одной живой душой в глухой чаще. Льёт похлёбку в единственную жестяную миску, немного погнутую, но задачу исполняла исправно, потому причин жаловаться не было. Парень садится под боком Чжун Ли и заботливо дует на ложку, также в единственном экземпляре. Кормит с рук, размачивает хлеб и видит, как тщательно мужчина прожёвывает, приговаривает одобрительно. Аякс забывал иногда, вот так, погружаясь в тепло и уют рядом с любимым всем сердцем человеком, он забыл, кто по природе. Остатки похлёбки впитывает земля. Волк скалит зубы, рычит и бросается, рвёт рукав. Рыжий лупит прикладом, перепуганный до полусмерти. Это лишь раззадоривает хищника. Зверь замечает раненного, должно быть по запаху крови и нашёл их. Но волки стадные животные, редко встретишь одиночку. Им считай повезло. Волк уже прогинается в прыжке, но достичь цели не суждено. Падает оземь, скулит, перебирая беспомощно лапами, но ему лишь достаётся ещё одна пуля, в этот раз в голову. Аякс смотрит тем же зверем, обезумевшим на пару секунд. Они могут рвать его, заживо обгладывать. Но тронуть дорогое — нет. Только через его труп. Оглядывается на Чжун Ли, садится на корточки, вешая винтовку обратно на грудь, и нежно гладит по щеке, успокаивая, моментально возвращаясь в образ Аякса, которого старший знал и полюбил. Милый маленький мальчик, у которого на солнце расцветают россыпями веснушки и маленькая родинка на мизинце правой руки, которую он в детстве рьяно мыл, думая, что коричневая точка — грязь. Не та лиса, что пригинается к земле, ожидая нападения, смотрит парой океанов в самую душу и сжимает так, будто хочет утопить. Израненная войной молодая душа, живой мертвец с гнилым телом. Но он хочет жить. Отчаянно, до болезненной одержимости. Стянуть с себя ворох лжи и грязного обмана, вычеркнуть из памяти улыбающиеся лица товарищей, чьи глаза больше никогда не взглянут на него. Забыть, забыть, забыть. Но ему нельзя, он знает. И он поднимается на противно ноющие ноги, приказывает рукам работать, а уставшему мозгу анализировать ситуацию до бесконечности. Искать пути. Костёр заливает и затаптывает, растаскивает угли, как можно подальше по лесу, тушу волка оставляет. Это след, да, но даже если он оттащит её на пару сотен метров ничего сильно не изменится. Моет тарелку и котелок, стараясь экономить воду. Аякс знает эту местность, он вырос недалеко отсюда, потому в лесу так хорошо ориентируется, лишь изредка поглядывая на компас. И он знает, что здесь недалеко река. Возможно, если не будет погони они смогут набрать там воды. Если повезёт даже искупаться и поспать. Идти третьи сутки без сна парень вряд-ли сможет. Потеряет в координации и скорости. Обратно закрепляет повязки на груди Ли, они соприкасаются лбами, мужчина смотрит горестно, но Аякс закрывает ему рот рукой, не желая слышать ненавистное: «Оставь меня». Вдвоём или никто. Шепчет ласково и невесомо, прикасается губами к щеке, запечатывая трепет. Прячет остатки продуктов, посильнее затягивает повязку на ногах и всё же снимает ненавистные сапоги. Рюкзак достаточно опустел, чтобы туда поместилась ещё обувь. А босиком ему будет удобнее, привычнее. Разминает затёкшие плечи и игнорирует явственное желание тела отдохнуть хотя бы ещё несколько минут. Жуёт хлеб на ходу, осталась половина батона, масла на один кусочек и овощей ещё на котёлок скромной похлёбки. По его ощущениям до деревни день ходу, в их случае два, а значит еды должно хватить. По крайней мере он будет истощён недостаточно, чтобы упасть замертво, не дойдя. Эти мысли успокаивают, обливают кипятком заледеневшее сердце. И даже идётся легче. Чтобы отвлечь Чжун Ли от постоянной боли, о которой он не говорил, но Аякс знает, начинает распевать уже в голос. — Как-то летом на рассвете, — это его любимая, из песенника, подаренного младшей сестре, — Заглянул в соседний сад, — выучил на слух, никогда не видя текста перед глазами, — Там смуглянка-молдаванка, — солдаты тоже часто пели, чтобы поддерживать дух, и любили его стройный голос, который едва начал ломаться мужской грубостью, — Собирает виноград. Чжун Ли родное звучание успокаивает и на редкой остановке, чтобы прислушаться, Аякс замечает, что мужчина забылся в дремоте. Это к лучшему, так куда легче переносить однотипную дорогу и страдание. Парнишка кивает сам себе за невидимую заслугу и шагает бодрее ещё несколько часов, солнце уже клонится к вечеру, в сладких сумерках, одаривая последними каплями тепла. Шорохи, щёлчок автомата и тяжёлые шаги по мягкой земле. Перед глазами эсэсовца взрослый солдат, весь обмотанной тряпками на брезенте, прикреплённом к прутьям, это очевидно служило переноской. По лицу не определить на чьей он стороне, несколько тканей цвета их формы. Немец присаживается на корточки около и хлопает по щеке мужчину. — Hey, wach auf! — хмурится отсутствию реакции, — Lebst du noch? Hey! Солдат слышит какой-то странный скрип и невольно поднимает голову на шум. С ветки ели на него смотрит сам дух тайги. Живительный огонь, что не принимает чужаков на своей территории. Ему рассказывали эти старые легенды, как опасны загнанные в угол русские, как их собственная земля подпитывает праведный гнев направленный на вторженцев. Как сильна жажда мести в молодых умах. Пара выстрелов. Один чётко в грудь, второй завершающий — в голову. Руки Аякса подрагивают от переизбытка адреналина. Тело эсэсовца истекает алым вином на их землю. — Ты молодец, — похвала от старшего заставляет забыть обо всём в момент, и парень склоняет голову в почтении. Он спешно спрыгивает вниз, ноги пружинят. Переворачивает немца, рыщет руками по телу, пачкая бледные пальцы в свежей крови, забирает пистолет, два ножа и очень похожую винтовку. Если Как только Чжун Ли встанет на ноги, ему это пригодится. Вещает оружие поверх своего, но уже на спину, пока в нём нет нужды. Он заполняет полный магазин и укрепляет кожаными ремешками нож на бедре, второй кладёт за пазуху. Пистолет ставит на предохранитель — солдат снял его, заметив тело; и кладёт к рукам Чжун Ли. Так им обоим спокойнее. Аякс замечает, как загрубевшие от тяжёлого труда пальцы сжимают рукоять, и невольно поддаётся воспоминаниям, когда эти пальцы проходились по его непослушным волосам, лаская. У них всё это будет. «Нужно лишь добраться до деревни» — шепчет себе Аякс. Как сиротка, баюкает сам себя. Он просит Чжун Ли поспать, потому что Аякс вероятно свалится без сил к рассвету, и ему нужен кто-то на страже, хотя бы с пистолетом в руках. Ночь куда тяжелее, волки воют, звери мечутся будто перед грозой. Аякс хмурится, всё чаще останавливаясь, чтобы прислушаться. Всё ли в порядке? Чтобы выжить в лесу, нужно стать его частью, одним целым с природой, вслушиваться в голоса птиц, подпевать и читать движения приближающих хищников. Иначе он не примет тебя, отвергнет, прожуёт и разбросает кусками по солнечной опушке. Он знает и силится понять причину, заглянуть в пару блестящих чёрных бусинок — глаз белок. Заслышав грязное чавканье всё встаёт на свои места. Медведь. В лунном свете переливается мокрая от крови шерсть. Бурый. Аякса сотрясает животным страхом, это худшее, худшее, что могло... Не смотреть в глаза, не убегать, стоять ровно, расправить плечи, дышать и уходить. Если его уши начнут загибаться назад — стрелять. Руки прутиками ложатся на ствол, снимают с предохранителя. Чжун Ли мирно сопит, не представляя, что с ними может стать через пару секунд. Хищник отрывается от своего ужина, поднимает голову и шумно дышит, принюхиваясь, из пасти вываливается человеческая кисть. Аякс большими шагами идёт в противоположную сторону, не смеет оглянуться. Его трясёт. В одной руке коробок спичек, но это опаснее всего. Лесной пожар не пощадит никого. Он не сможет убежать с неходячим. Аякс помнит, что нужно ещё шуметь, но почему-то до одури боится издать хоть один лишний звук. Будто это выдаст их, направит медведя на слабое звено и в пасти окажется уже кисть Аякса. И о боги...он идёт за ними. Чуть качаясь, ступая тяжёлыми лапами, удар такой — и парнишка переломится. Он продолжает шагать, не замечать, как крепко сжались костлявые пальцы смерти на горле. Двигаться, чтобы жить. Медведь подходит совсем близко, Аякс останавливается на долгие секунды, спички падают в сумку, винтовка в руках, пара выстрелов в небо. Животное заметно вздрагивает, теряется. Этого хватает, чтобы парень достал жестяную ложку и котелок, по которому со всей силы начал лупить. Ткань ручки от колыбели Чжун Ли легла на сгиб локтей, чтобы не занимать руки, винтовка висит на шее. Он распевает песни, как обезумевший и сопровождает это всё беспорядочным звоном. Медведь остаётся на своём месте, а Аякс не смеет стихнуть ещё около километра, его голос быстро утихает, когда адреналин в крови ослаб. Они действительно...спаслись. Парень рухнул на землю, не в силах сдержать порыв эмоций и припал к Ли, вжимаясь в родное тело, беспорядочно покрывая поцелуями открытую шею, а после яростно, запахивая её тканями. Боясь до смерти, что он схватит простуду. Не выдерживал, открывал доступ вновь, но лишь жёг дыханием. Удивительно, что мужчина не проснулся от таких громких звуков. Это и правда большая удача, но...Ли не спал. Не в силах утешить, солдат лишь молча позволял выплеснуть накопившиеся, когда Аякса метало из стороны в сторону и он шептал сорвано о том, как сильно любит, как сильно молит небеса позволить пожить ещё немного. Обещает показать своих братьев и сестрёнку, познакомить с родителями, сводить на его любимое озеро, научить кататься на коньках и подлёдной рыбалке, приготовить самую большую щуку и мамин борщ. Всё-всё. Только ты пожалуйста живи. Чжун Ли знал, принимал, но всегда молчал, делая вид, что он не замечает привязанности. Пусть для Аякса это останется горьким воспоминанием о неразделённой любви, так ему будет легче отпустить. Простить. В то время, как бывалого волка, что познал боль утраты, рвало на части. Он хочет любить, хочет отдать всё, что у него есть лишь, чтобы Аякс был счастлив, улыбался в солнечных лучах, лишь бы его веснушки цвели, как беззаботная юность. Он не должен быть здесь, не должен был влюбиться, и не должен сейчас зажимать рот ладонями, не давая позорным всхлипам вырваться. Не должен ненавидить себя за слабые слёзы. Почему? Почему ты пошёл на фронт? Беги, спасайся, Аякс, и умоляю, живи. Но он сильный. Сильнее любого, кого Ли познал в своей неприлично длинной жизни. Утирает слёзы рваным рукавом и складывает всё пожитки обратно в рюкзак, заряжает винтовку дрожащими пальцами и перекидывает через плечи поудобнее. Снова хватается за ручку. Чжун Ли на каплю сильнее ненавидит себя за молчание. Что он может дать ему? Разлетевшуюся на куски от взрывов, квартиру? Сладостное будущее, которое оборвётся со смертью? Или бесполезные обещания? Тянет на своём горбу взрослого мужчину и отказывается сдаваться. Три нападения за сутки это слишком много для психики ребёнка. Скольких он убил? Никто не считает. Им нужно убивать, чтобы выжить. Аякс знает, он привык, что так надо. Надо сражаться. Только так можно добиться их будущего. Он не смеет думать о проигрыше, а смерть на поле боя чтит. Да, их застали врасплох, но у них больше оружия, больше безумия в глазах. Озлобленного и совершенно отчаявшегося. Это их территория, их матери страдают и убиваются, их дети берут оружие и ступают на просёлочную дорогу, ведущую к смерти, пыткам и бесконечному кругу насилия. Чжун Ли видел, его заставляли смотреть, как невинную девушку, что таскала у немцев хлеб насилуют пятеро. Она кричала, лишалась ногтей и выла волком от невыносимой агонии, ей обрубали кисти, ступни, душили в мешке и продолжали трахать, пока не отрезали язык вовсе. Рядом горел её муж и последнее, что он видел перед смертью — это обезображенный труп любимой. Чжун Ли тогда впервые потерял контроль над ситуацией. Он очнулся посреди кровавой каши. Пахло гнилью и горелым мясом. Кто-то дёргал его за руку. Маленький мальчик в военной форме, который едва макушкой доставал ему до подбородка. Говорил что-то и глядел своими невозможными глазами, тянул за собой к речке. Ли только после понял, что он должно быть очень грязный, ведь все нежные руки парнишки были испачканы в крови и чём-то ещё, не менее мерзким. Остатки тел, обрывки кожи и мелкая дробь костей. Но его совсем ничего не смущало, он упорно настаивал на омовении. Чжун Ли не смог отказать и не противоречил более никогда, покорнее пса подчиняясь воле юноши. Рассвет греет щёки, разливается теплом, Аякс насильно держит глаза открытыми, так, что белки немного жжёт — пересушивает. Он устало ворочает языком, лениво считая собственные шаги из последних сил. Заплетается в ногах, падает в землю, рычит озлобленно на самого себя и поднимается на дрожащих в бессилии руках. Ещё немного и свалится в обморок от истощения. Но этого мало, ничтожно мало, чтобы сломить его сознание. Руки отнялись, в них нет ноющей боли, ничего нет. Ноги же наоборот наливаются свинцом, становясь невозможно тяжёлыми. Каждый шаг даётся с боём, дыхание сбивается. Мозг уговаривает глупого хоть на секунду присесть и вытянуть ступни, размять плечи. Но Аякс знает, это обманка. Стоит ему коснуться земли, как он вырубится. Подаёт голос Ли: — Хватит. Солдат падает переломленной фигурой, ноги сводит спазмами, он дёргается, как психбольной и наконец затихает. Но не заставляет сомневаться, громко дышит ртом, позволяя уголкам чужих губ чуть приподняться. Чжун Ли изворачивается, медленно развязывая тугие узлы, подтягивается на руках, пачкает их в свежем чернозёме в попытке подобраться ближе к сосне. Достигая цели, выдыхает чересчур громко. Приваливается спиной к стволу и игнорирует тупую боль в открытой ране, мнёт пальцы, возвращая чувствительность в похолодевшие конечности. Хотя его милый так настырно кутал. Курица-наседка. Ему здесь не место. Ему не идёт военная форма и болезненный траур чёрного. Но он здесь. Горит вечным огнём памяти прошлых дней. Скромной надеждой на лучшее. Насильно заставляет сердце биться. И Чжун Ли хмурится от резкости движений, но ему надо шевелить ногами, иначе Аякс, преданная душа, не сможет отойти от неходячего. А он должен стать опорой, щитом. Обуза в сделку не входила. Конечности подчиняются, отдаваясь тиком в висок. Окаменевшие ступни неохотно сгибаются, вырываясь из проклятого панциря. Он тянет носки, перемотанные сотнями тканей, и морщится. Сухожилия ещё не затянулись, но горячая кровь — признак жизни. И пусть Аякс будет ругаться. Его живой голос услада. Чжун Ли занимает мозги счётом и разминкой. Он двигался и в своей колыбели, стараясь ничего не отморозить до окоченения. Не застыть изваянием. Пальцы слушаются, ложатся поверх дула пистолета, снимают с предохранителя. Во время войны часто так, счёт идёт на секунды. Одно промедление и струйка алого по виску. Ли превращается в слух, но кроме шебуршания зверья и мирного сопения Аякса ничего не улавливает. Чуть расправляет плечи, чувствуя себя более уверенно, было бы хорошо подгрести парня поближе, уложить на колени. Но до него несколько метров — непосильное расстояние для временного инвалида. В мысли лезут непрошенные воспоминания. Когда они сражались бок о бок, когда он спиной прикрывал товарища. Жизнь за жизнь. Сейчас же до последней капли крови сражается один Аякс, но нет сил открыть рот и озвучить самую простую идею. Она поможет ему, станет невидимым благословением и самым тяжким грехом. Но он слишком чист, будучи перепачканным в крови со своих четырнадцати. Поступает по чести, по негласному кодексу, в котором оставить товарища хуже смерти. Ли казалось, он — хитрый лисёнок, что лишь расправляет свой пушистый лживой хвост. На деле изорванная тушка волчонка, подбитая, но живая. Он огрызается и скалит наспех заточенные клыки. Старается отразить непосильное. Сразиться с железной армией, что совсем не по молочным зубкам. Но он молод, бойкий малый. Он учится. Бывалый боец видит потенциал в энергичном теле, там будет жизнь, будет процветание. Его огонь лишь нужно направить в правильное русло, подправить стойку парой мозолистых ладоней. Живой клинок из чистой меди. Нужна лишь мерная заточка в умелых руках кузнеца. Уже позже — инкрустация драгоценностей. Ему пойдёт золото с гранатом, цвета выдержанного вина. Веснушки цветут на юношеском лице, перемазанном в грязи. Даже такой — он красивый до дрожи в коленках. Ворочается от достающих кошмаров, морщит курносый нос и вздыхает излишне обречённо. Перед глазами морок первое время, лес расплывается цветастыми пятнами, самое яркое из них шевелится и слегка улыбается, робко, неверяще. — Доброе утро, Аякс, — парнишка от знакомого голоса подскакивает, как ужаленный, и болванчиком крутится вокруг своей оси, находит всё ещё не до конца сформировавшийся образ, и ползёт на коленях к человеческому теплу. Жмётся грязной щекой к кровавым перевязкам, плачет по судьбе без слов. Они сидят по секундам целую вечность, не зная, что сказать и стоит ли. Аякс отстраняется первым, ерошит волосы, что все в колтунах, и улыбается своей фирменной белозубой. Правда она уже потускнела — во рту давно не было и капли. Страх медленно отпускает, солнце пригревает, катясь к закату. А юноша мажет последний кусочек масла на остатки хлеба и запивает из фляги, растрачивать на умывание нет смысла. Им на этом ещё сутки жить. Если бог подаст реку, то наполнят, а если нет придётся экономить. Аякс протягивает последний кусок хлеба, что уже начал твердеть Чжун Ли, но тот качает головой. — Ешь, тебе нужнее, — солдат не находит в себе силы спорить, пререкаться со старшим неприемлемо. Это что-то на уровне рефлексов. Аякс кончает с трапезой даже быстрее, чем восстанавливал дух и бодро поднимается на ноги, чуть также бодро не рухнул обратно, но всё же устоял, лишь покрепче затянул ткань, вынужденную поддерживать измучившиеся мышцы. Бесполезные сапоги брякнули о котелок в рюкзаке. Он сверился с компасом и побелел на несколько секунд, нахмурился, заозирался, заставляя сглотнуть ком страха и Чжун Ли. — Мы отклонились от маршрута, — севшим голосом сообщил Аякс, не отрывая глаз от трепещущейся стрелки. — Насколько? — Ли был осторожнее, чем на минном поле, всматривался в любое мимическое изменение оппонента. — Сильно, — с натугой ответили ему и наконец посмотрели прямо, глаза в глаза. Солдат уловил чистейший ужас, — я...я-я должно быть был не в себе и ноги повели по кругу... — Ушли назад? — кивок хуже грома. Аякс всё же падает и до боли оттягивает себе волосы. Осознавать, что весь путь превозмогания самого себя был абсолютнейшей бессмыслицей — слишком. — Подойди, — не говорит, а приказывает и знает прекрасно, что Аякс подчинится. Парень подползает ближе, окончательно изгваздав штаны в земле с молодой травой, и опускает голову виновато, пристыженно. Но получает не привычный парад лекции и несколько поучительных оплеух, а лишь мягкое поглаживание по голове. — Ты всегда можешь... — его затыкают прежде, юноша смотрит мокрыми глазами очень яростно и мотает головой настырным болванчиком, будто заевший механизм без права на передышку. — Мы сможем, — слов больше не находится. Аякс поднимается на дрожащих от амбиций хозяина ногах, от страшных перспектив голодной смерти в шаге от желанной цели. Но здесь решает лишь он один и его блядская сила воли, что в переломный момент не ломается грифелем карандаша, а твердеет, вытачивая сталь. Они молчат. Ли боится сбить огонь настроя, а парень и не послушает ничего, он удлиняет ручку, так чтобы хватило обмотать грудь и освободить руки для винтовки и компаса. Ткань скрипит натужно под пальцами в грязи, но поддаётся упору, сплетаясь в надёжные узлы. Такие же ложатся на грудь мужчине, он получает бонусом мимолётное поглаживание по щеке, что лишь пачкает кожу, но никто из них не против. Теперь Аякс идёт строго по указанию компаса, перестав доверять размытой горем памяти. Силы нужно рассчитывать, в первые часы шаг умеренный, не слишком быстрый, каким был обычно. Чжун Ли хмыкает мысленно — учится. Напевы возвращаются, эхом разлетаются меж стволов, уходящих в сон. Зверьё разбредается по норам, готовится пережидать очередную неспокойную ночь. Голос сипит, не такой звонкий, как прежде, но за него не жалко и дрянной души бойца. Ли бы отдал, не размышляя. Всё бы отдал. Только пой, и веселись, и не смотри туда, где волками воют по погибшим, по пропавшим. Ведь они сейчас такие же. Скольких ещё ждут? Скольких дождутся? Они — исполнение драгоценной мечты. Но лишь для двух семей. Аякс надеется, очень надеется, что его матушке ещё не отправили письмо, что оно потеряется, не дойдёт, как все его. Но такие письма не исчезают среди других. Черные. Самые страшные. Шаг за шагом, нога за ногой. Всё очень просто, но так тяжело. Ночь не приносит облегчения, лишь тупую боль в каждой косточке, в самой глубине души. Но он переступает кочку за кочкой и старается не сильно трясти свой груз. Самую главную драгоценность жизни. И считать полушёпотом, озираясь изредка, и поглядывая на стрелку. Скорей бы речка, скорей бы показалась конечная цель, а не бесконечный ряд сосен, что душил. Они когда-нибудь закончатся? Это его личная комната пыток? Бесконечный, бесконечный коридор. Без полян цветов, без новых кустов и хоть какой-то смены. Может он ходит по кругу? Аякс не выдержал, оторвал от верхнего кусочек ткани и повязал на ветку, молясь больше никогда не встретить. Тонкая тряпочка белела в темноте. Непроглядная тьма в купе с тишиной и редкими шорохами давила на неокрепшую психику. Чжун Ли не издавал ни звука, он спал мертвецки тихо, лучше бы храпел, да погромче. Аякс начал тихонько молиться, не выдержав хищников и немцев, мерещившихся из-за каждого ствола. Покрепче перехватил винтовку. Мыслями решил перенестись к себе домой: вот их скромная обитель, большой огород рядом, сейчас вся ребятня по обычаю копала картошку без устали, а сестрица младшенькая бегала за клубникой по соседям. За кудряшки и большие добрые глаза ей прощали всё на свете. Аякс тоже таким был в детстве, солнечным ребёнком с постоянно сбитыми в кровь коленями и кучей ссадин по телу, бабушка ворчала на грязную одежду, матушка лишь устало качала головой. Её старший, её драгоценность. В пору войны самым страшным было потерять дитя, старшие никогда не должны умирать раньше матерей. И Аякс был полон намерения выполнить. Хоть и сбежал. Он хотел пойти за отцом, нечего делать в захолустье, где ты зависишь лишь от урожая и благосклонности пришедших немцев. Молодой ум грезил быть воинственным защитником родины. Бог знает, как его только пропустили, но все так мирно закрывали глаза, что парнишка боялся высовываться, не специально же, в самом деле. А после был первый бой и розовые очки слетели с рёвом пушек. С первым тёплым трупом рядом. Товарищ упал навзничь с пулей во лбу, задыхался считанные секунды, дёргался предсмертно, пытаясь ухватиться за тонкую ниточку, удержать воду в ладонях на подольше. Жаль. Тьма осознания накрыла с головой. Это мог быть он. Мог, но никогда не попадался, как будто назло. Аякс рвано вздыхает и мотает головой, будто пытается стряхнуть навязчивый морок. Путы давят на грудь — одно движение и опадут, но он не смеет даже в полу бессознательно допустить мысль о предательстве. Ему ещё везёт, на пути ни волков, ни медведей, даже дрянных немцев на горизонте не наблюдается. Впрочем, как и проблеска из чащи. Хоть бы одну полянку. Аякс смотрит для успокоения души по веткам, нет ли где его белой тряпицы. Мысли текут застоявшимся кефиром, неповоротливым медвежонком перебирают лапами и всё спотыкаются, падают. А он теряется в пространстве, тупо глядя на компас. Интересно зачем тому немцу он вообще был нужен? Они настолько продумано снабжены, что учёлся расчёт на возможную дезориентацию? Им можно только позавидовать...всё же рейх не глуп, у него за спиной года опыта, а у красной армии...дух. Взяли оружие — идти до конца. Без боя не сдадутся, восстанут из мёртвых, но пойдут за родных, пока кожа не облезет до бесчувственного скелета и тот ляжет хлипкими спицами под ноги, в посмертной попытке устрашить. А луна всё катится без остановки. Природу не остановить, ей всё равно на хозяина, тиканье часов неумолимо. Судьба подбрасывает кости в предрассветное небо. Аякс устало напевает под нос, уныло рассматривая зарождающиеся алое зарево. Боль почти привычна, если продолжать считать, то совсем незаметно. Но он сбился в десятках тысяч и пришлось начать сначала. Бесконечная петля времени, сменяющая лишь светило на небе. Будто услышав мольбы юноши, сосны закончились, выпуская из лап чернеющего в утренних сумерках леса. Заурчала речка, на просторе и дышать стало легче и ткань на грудь перестала давить. Даже Чжун Ли от общего восторга зашевелился, выходя из дремоты. Аякс спешно развязывал узлы пут, точно птичка, получившая в тонкий клювик ключик от златой клетки. Парень вздохнул полной грудью и стремглав помчался в воду. Мальки шарахались от него, рассыпались стаи, а он плескался, совсем как малое дитя, брызгая живительной влагой во все стороны. Не такая чистая, как их горные, но приятно прохладная. Ткань липнет к голой коже, её сдирают, едва ли не разрывая в порыве. Закатывает штаны по коленки и жадно пьёт с ладоней, умывается, вычёсывает грязнющие волосы и грезит горячей баней. Хотя сейчас сойдёт и самое заболоченное озеро, но до него пара десятков километров по течению. Такого крюка они с Ли себе позволить не могут. Тот, заспанное чудовище с лохматой головой, садится сам, опираясь руками позади себя, а губы расплываются в облегчённой радости за родного. Аякс опускается на покатый берег, и машет кристально чистой ладошкой. Глаза старшего светятся в тёплых первых лучах солнца. Они оба подставляют щёки и смеются. Устало, измученно и совсем немного обречённо, но с разгорающейся надеждой в унисон бьющихся сердцах. Аякс бережно подтаскивает мужчину ближе к речке и помогает умыться, получая нахмуренный взгляд раскосых глаз. Чжун Ли конечно может сам, на что солдат поджимает губы и деловито фыркает, но отступает, заполняя в то время фляги и украдкой наблюдая, чтобы очень самостоятельный и сильный не свалился в воду. Он даже отказывает в отдыхе, приседая лишь пока на открытом огне кипятит воду в котелке, чтобы маломальски очистить. Пред тем, не без помощи Ли, пролил через ткань, имитирующую марлю. Заполняет пару фляг до отказа, омывает потную грудь с заметными красными следами крестом, и снова шнурует себя под возовую лошадь. Доедает остатки хлеба на ходу, надеясь, что заготовка на скудную похлёбку для одного не пригодится. Где речка, там и деревня. Она должна быть хотя бы заброшена. Тогда можно будет остановиться в одном из более менее приличных домов с печкой, а там будут думать. Аякс шёпотом начал молиться, а Чжун Ли сипло просит вслух. Мужчина больше не смог забыться беспокойным сном, а родной голос хорошо отвлекал от нескончаемо зудящей боли. Небольшой наклон давал ему скудный обзор, в котором по сути своей находился лишь удаляющийся необъятный лес. Парень читал молитвы, сменяя их военными песнями. И так по кругу. Сбивался, дышал тяжело и умолкал, смачивая горло из фляжки. Оставались считанные десятки. Несколько часов обычным шагом, но у него за спиной груз, чуть ли не вдвое тяжелее него самого. Это замедляло слишком значительно, солнце вступало в упоительный зенит и припекало горячее обычного. Аякс изредка утирал испарину, отчётливо чувствуя усталость в ногах и кажется в душе. Слишком много свалилось на его голову в одночасье, мозг не успевал разгребать. Срыва не избежать. Но в первую очередь — идти. Пока он может, скрипя, сгибать суставы, в миг состарившиеся, пока вены переливают морской синевой под кожей, пока человек за ним дышит. Солнце увядало молодой розой в императорском саду, неумолимо клонясь к закату. Аякс валился с ног от накопительной усталости, в животе урчало, не помогала даже вода, от чего-то начавшая противно горчить. Немецкая гимнастёрка вся перемазана в крови, смешанной с грязью, противно липла к телу, ткань ручки от колыбели с Чжун Ли въедалась в рёбра. На горизонте сигнальным огнём высились крыши заветных домов. Присмотрев их ещё издалека, щурясь, Аякс едва не свалился в овраг. Они шли уже несколько часов по пшеничному полю, колоски щекотали, мелкая живность разбегалась от грузной походки. Он всё также был бос, лишь с повязками на мышцах, чтобы хоть как-то унять ноющую боль. Чжун Ли что-то тихонько напевал, создавалась благодатная атмосфера, но отдыхать времени не было. У них не осталось хлеба, воды ещё на сутки, немного картошки и прочих овощей на один скромный котелок. Нужно найти крышу над головой и уже завтра выдвигаться на охоту. Без мяса взрослый и подросток долго не протянут. А патроны — весьма ограниченный продукт. Нет, Аяксу не страшно убивать, не страшно красть. Ему нужно найти у кого.А это время, это силы. Они располагают буквально жалкими крупицами. Но всё это затмилось самым желанным — своими людьми. Юноша уже вышел с поля и торопливо крутил головой, в поисках смягчения обрыва. Он был совсем несерьёзным для человека, но Ли за спиной пришлось бы несладко, мужчина и так изредка во сне стонал от боли. Вредить ещё больше — совесть с кишками сожрёт. Аякс перехватился руками за путы и с потугой потянул вперёд. Чжун Ли заметно тряхнуло, бледная рука показалась из-под кокона, но более он никак не пострадал, а парнишка медленно приводил дыхание в норму, опираясь ладонями о коленки. Вздёрнулся к небу, снова щурясь, но в этот раз от яркого солнца и невольно улыбнулся ему, провожая на покой и надеясь на такой же для них двоих. С новой силой шагнул вперёд, придерживая руками ткань, смягчая тяжесть на груди. Совсем немного, ещё чуточку, адреналин игрался жилами, пускал пот по лбу, который уже не замечали. Там люди. Он слышит их, чувствует кожей. Порывы ветра треплют волосы, спутанные в колтунах, облегчают ношу, пускают мурашки по мокрой спине. Дают вдохнуть свежего воздуха лишний раз. На нём немецкая форма, на нём кровь. До деревни жалкие метры, Аякс задыхается и падает от усталости на колени. Его спасает алое зарево кудрей. Там лишь женщины и молодняк, сквозь туман слышит, как они, вооружившись охотничьими ружьями, стаей запуганных зверей обступают кольцом. Юноша знает, что нужно сказать что-то, это очень просто, открой рот, да выдохни на последнем издыхании хоть пару слов. Не услышат акцента, поймут и примут. Бессознательность забирает раньше. Тело обмякает, рушится карточным домиком, щекой приникает к пыли объездной дороги в бессилии. Чжун Ли чувствует опасность на грани инстинктов, но перед глазами дремота синевы, если сильно скосить глаза, то видно кровавый закат. Он слышит людей, чувствует их окружение и опасность, которую пока не может рассмотреть. Пальцы инстинктивно сжимают пистолет, который абсолютно бесполезен против толпы. Солдат шевелится, пытаясь выпутаться из-под жёстких узлов рук Аякса. — Не шевелись! — мальчишка, на вид чуть помладше рыжего парнишки за спиной, наставляет дуло в лоб. Чжун Ли выглядит крайне подозрительно. Разрез глаз чуть уже, чем у русских, кожа загорелая от работ под солнцем, а волосы темнеют россыпью каштанов. Смешение кровей может сойти за своего у обеих сторон. Зато он в силах говорить. — Опусти ружьё, юноша, не гоже в своих стрелять, — всё оружие смотрит в землю, слышатся облегчённые вздохи. Свои. В игру вступают матери с присущей им всеобъятной заботой, многие из них потеряли своих сыновей и, видя молодого парня в изнеможении, не могут отступить. Вопросы сыпятся горой, но сознание Чжун Ли готово к ним. Ему очень давно хочется поговорить хоть с кем-то, ведь Аякс либо молился, либо пел и был чаще в до безмерности усталом состоянии, на вопросы отвечал односложно и бесконечно просил поспать. А сам Ли не был против мимолётного забытья в царстве Морфея. — Моё имя Чжун Ли, этого парня зовут Аякс. Я полукровка, мой отец китаец, моя матушка русская. Я служил в пехотно-стрелковом взводе лейтенантом вместе с Аяксом, нас разбили немцы в семидесяти километрах к югу отсюда, выжили только мы двое. Меня ранили в грудь и ноги, поэтому Аяксом единолично было принято решение нести на себе. Молодняк притих, вслушиваясь в каждый звук глубокого баритона. Для них любой солдат — герой. А лейтенант так тем более, если бы они только слышали все слухи про Ли, смотрели бы совсем восхищённым глазами. Женщины покивали на рассказ, давая понять, что он услышан. Большего было не нужно. Тут же пара парнишек рванула за местным врачом и единственным на всю округу, пока одна грузная женщина в цветастом платье отвязывала Аякса от сковывающих тканей. Юноша иногда дёргался в болезненных спазмах и бессознательных кошмарах, но был успокоен тёплыми большими ладонями. Чжун Ли тоже помогли, правда приходилось до свода скул оборачиваться и косить в глаза, чтобы уловить лишь отблеск меди чужих волос. Его быстро закутали обратно в кокон и взвалили к себе на спине две молоденькие девушки и обе резко выдохнули, ужасаясь тяжести. И это волок на себе несколько дней к ряду раненный парень? Пыхтя и чуточку проклиная чужой вес, они всё же смогли дойти до дома фельдшера. Это оказалась молоденькая девушка, которая представилась Люмин, и даже показала удостоверение военного врача. Как оказалось, им просто повезло, её вызвали сюда неделю как, деревня приняла к себе раненных с запада и отправила запрос на доктора, который сейчас стоял перед ними и хмуро смотрел, как разбираются в хитросплетениях кокона вояки. Раны не обещали ничего хорошего, условия тем более. Но работать придётся и надеяться на одну удачу, гарантий на войне нет ни у кого. Люмин засучила рукава и разложила скромный набор на столе, пока сразу трое с большим усилием поднимали Чжун Ли на скрипучую и старую, как он сам, постель. Мужчина кусал губы, сдерживая болезненные вздохи и позорные вскрики от потревоженных ран. Девушка изредка поглядывала на проступающую испарину на чужом лбу и лишь молча утёрла её застиранным накрахмаленным носовым платком. Местные потолпились немного у входа, но получив строгий взгляд моментально испарились, оставляя двоих в блаженной тишине. Немецкий пистолет мирно лежал на тумбе около медицинских принадлежностей, из которых военный врач выбрал ножницы. Быстрое избавление от ткани, сохранять её всё равно ни к чему — вся перепачкана в засохшей крови и грязи. Холод обжигает кожу, Ли коротко вздрагивает и расправляет плечи, насильно заставляя себя сосредоточиться мыслями на самом светлом — Аяксе, которого обещали вымыть и накормить досыта. Этого более чем достаточно для его абсолютного счастья в тяжкое время войны. Фельдшер действует быстро и умело, её руки заточены под однотипные действия изо дня в день. Это радует, ведь он не первый с пулевым и ножевыми уж точно, остаётся молиться на то, что гангрена не затронула ноги за эти короткие двое суток...ведь двое? Девушка хмурится, рассматривая винное зарево, покрепче затягивает маленький хвостик светлых волос и тянется за ведром раствора спирта, чтобы омыть раны. Чжун Ли лишь шипит сдавленно, терпит. Военная по обычаю глуха к проявлениям боли, её задача сейчас это спасти ноги, успокаивать взрослого мужчину в сделку не входило. Раны начали срастаться, его зашивал очевидно тот парень, очень не умело, но это сильно облегчает работу. Люмин берётся за ножницы снова, в этот раз они гораздо меньше и режет она постепенно, вынимая нитку за ниткой. Они грубые, предназначены для заплаток на военной форме, никак не для человеческой плоти. Удивительно, что при ограблении Аяксу вообще попались нитки. По истине большая удача. Люмин зашивает своими, специальными, медленно и методично. Чжун Ли хороший пациент, он не кричит и не дёргается, лишь морщится от покалывающей боли и жжения спирта, а после йода. Фельдшер гнетуще молчалива, а самому посмотреть у солдата нет ни сил, ни желания. Он покорно ждёт вердикта, пока копаются в его внутренностях, перейдя уже на живот. — Ваш товарищ смог вынуть пулю? — в голосе неподдельное удивление. На что ещё способен этот рыжий? — Полагаю... — голос хрипит, предательски подводит, давая высказать лишь жалкое слово. Перед глазами снова тот солнечный образ. Люмин вновь затихает. Чжун Ли от бессилия и надоедливой боли прикрывает глаза, будто надеется снова заснуть прямо на импровизированном операционном столе. Но так все ощущения лишь обостряются и он всерьез думает начать молиться — с Аяксом успел выучить несколько самых простых. Но доктор неожиданно заканчивает, гремит инструментами и просит сесть прямо для перевязки. Солдат подчиняется, позвонки неприятно хрустят, плечи ноют, отвыкшие от нагрузки. Люмин накручивает бинты на торс и закрепляет у спины несколько спиц, чтобы позвоночник всегда держался прямо и не вредил ране в животе. — Я буду ходить? — вопрос вырывается сам собой, стыдливо тихий и полный слепой надежды. Чжун Ли смотрит на перебинтованные ноги на жёсткой постели и медленно старается пошевелить пальцами или ступнёй. Тело отзывается болезненно. — Да, — она немногословна и строга, но тонкая ладонь опускается на чужую голову очень нежно, — через пару месяцев я поставлю вас на ноги. Это звучит, как обещание. Глаза напротив точно, как и его, горят янтарём, переливаются в сгустившейся темноте ночи и свете керосиновых ламп. — Отдыхайте, — есть в этом создании что-то ангельское, она давит легко, точно поцелуй ветерка по весне, а Чжун Ли не смеет отказать, провожает взглядом до двери и выдыхает рвано с долей заветного облегчения. Аякс будет очень рад. Первым просыпается Аякс, его обливают холодной водой и первая мысль — немцы. Но перед едва сфокусировавшимся взглядом добродушная на вид женщина, что хлопает по щекам и наклоняется ближе, заглядывая в пару бушующих океанов. — Парень, ты как? — русская речь заставляет плечи расслабиться, солдат подрывается на месте, садится, шипит слегка от того, как ноет всё тело, буквально кричит об усталости и просит прилечь обратно, и не двигаться ближайшую вечность. Но он лишь морщится и дышит непривычно тяжело. — Н-нормально, — выходит совсем сипло и слабо, Аякс прикусывает щёку с внутренней стороны, измучавшийся мозг отказывается функционировать и хоть как-то анализировать ситуацию. Где он, чёрт возьми? Кто все эти люди? Если он добрался до деревни, то где тогда Ли? — Не боись, твой друг сейчас у медика, — женщина заметила озирание во округе юноши. Он выглядел, как рыжий заполошный перепуганный котёнок и потому вызвал что-то сродни умилению и жалости. Гора криво съехала с плеч, ощутимо приземляясь рядом. Аякс не сдержал выдоха и, собрав последние силы, присел на корточки, отряхиваясь от пыли. — Мы тебе баню затопили, пойдёшь? — взгляд говорил сам за себя, селянка лишь усмехнулась этим сияющим танзанитам и подала руку, помогая подняться на неокрепшие ноги. Солдат покачнулся, но устоял, дыша через раз, перед расплывающимся взором всплывал образ Чжун Ли. В беспамятстве он тянулся за его светлым образом. Прохладный воздух отрезвляет, его поддерживают за руки и затаскивают ещё в одежде в деревянный сарайчик и из которого струится пар. Топят снаружи, по обычаям женщинам нельзя с мужчиной, потому внутри лишь пара молоденьких пацанов, которые выглядят очень нерешительно и скромно стоят в сторонке, пока Аякс стягивает с тела немецкие обноски, обнажая бледную кожу с россыпью веснушек в перемешку с родинками. Белёсыми полосами по плечам и рукам идут шрамы, какой от ножа, какой от пули, что прошла по касательной. Мочка правого уха зашита полевым фельдшером на скорую руку, так что искажена кривой, напоминавшей молнию. Левое ухо он, по юности, даже пробивал, но рана гноилась и отказывалась принимать не драгоценные металлы, потому так и бросил это дело, давая окончательно затянуться. Остались лишь едва заметные крапинки с внутренней стороны. Впалый живот, запястья легко обхватить одной рукой. Только ноги оставались сгустком мышц. Бедро так не вовремя заныло, подводя хозяина. Аякс опёрся рукой о стенку, давая организму пару секунд передышки и уже было потянулся за ковшом, но его остановила маленькая ладонь. — Мы поможем! — один из парней осмелел, вскакивая со скамьи и подавая знак спутнику последовать его примеру. Аякс не нашёл в истощённом теле сил сопротивляться и молча завалился на прогретую скамью. Хорошо топят, уже и дышать тяжеловато, надо было им крестик отдать, а то расплавиться, голова совсем не варит, веки слипаются того и гляди снова вырубиться. Вода приятно тёплая, даже горячая. Парни сначала не смело прикасаются к волосам, а после уже крепче перехватывают голову, замечая, что солдат совсем обессилил и лишь держится в сознании, не более. Они вычёсывают деревянным гребенем накопившуюся грязь и втирают какие-то ароматные масла, изредка щёлкая ножницами. Аякс хочет возмутиться, но язык неповоротливым тюленем ворочается во рту, отказываясь производить хоть одно связное предложение или хотя бы слово. А парни продолжают, переходя на тело. Разделяются: один омывает всё, что выше поясницы, а второй ниже. Так, в четыре руки работа идёт гораздо быстрее, а Аякс щиплет себя за больное бедро, лишь бы снова не терять сознание. И так не хорошо вышло с ребятами, он взрослый человек, солдат, а его моют, как немощного ребёнка. На смену горячему пришла прохлада уличной кадки, хорошо помогает взбодриться. Мыльная пена стекает на пол, Аякс прочёсывает волосы пальцами и вздыхает полной грудью, чувствую облегчение каждой клеточкой тела. Он смог. Входная дверь поскрипывает, впускает в раскалённую атмосферу ещё порцию холодного воздуха, но быстро захлопывается. Одного из парней нет — ушёл за чистой одеждой. Второй скромно примостился напротив, поправляя хлопковое полотенце на бёдрах. У Аякса такое на плечах, чтобы с волос сильно не капало. — Спасибо вам, — голос сипит, глушимый усталостью, но до слушателя долетает. — Нет-нет, что вы, ничего! — тот мотает головой, так что волосы вихрем разлетаются в разные стороны. Скромничает и смотрит в ноги, должно быть уважение к военному, хотя Аякс вряд-ли сильно старше него. Года два дай Бог. И снова уличный холодок, ему протягивают небольшую стопку, солдат принимает, наскоро натягивая на ещё мокрое тело. Чистый хлопок липнет к груди, по которой синяками расползаются следы от пут. Футболка не по размеру — велика в плечах, а штаны впору. Аякс поднимается на ноги, заблаговременно схватившись о стену. Знает, что свалится. Благодарит ещё раз парней, на выходе одевает пару ботинок, которые слегка жмут в пальцах, но это ничего, ещё разносятся, по виду новенькие. Кивает с признанием всем по пути, его под руки ведут в один из домов. На пороге разувается, продолжая опираться о все поверхности в зоне досягаемости. Пара девушек хлопочет вокруг, спрашивая всё ли в порядке. Аякс кивает для верности несколько раз и наконец садится. В мыслях только какой всё же мягкий деревянный стул. Парень готов заснуть прямо на нём, но запах свежей еды пробуждает звериный аппетит. Сколько он не ел? Часов двенадцать? Перед глазами жаркое, сочное мясо и пюре картошки, подают вилку, а солдат глотает слюну, вызывая беззлобные смешки и добрые подталкивания не стесняться голода. Все свои, расслабь плечи и наконец поешь досыта. Аякс с удовольствием следует данному старшими совету. Еда исчезает за считанные минуты, он жадно пьёт из кружки сладкий чай и утирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит благодарным псом, получает нежные поглаживания по пушащимся кудрям и отправляется спать. На свою, личную, кровать, которая жмёт пружинами в спину и скрипит от дуновения ветра. Но это в сто раз лучше, чем земля с подложенным рюкзаком под голову. Аякс впервые спит так спокойно и крепко, загадывая перед сном, чтобы диагноз Чжун Ли был в лучшую сторону. Встречает рассвет с петухами. Трёт глаза пальцами и ведёт плечом, чувствуя как скользит льняная ночнушка. Девичья. Другой не было, а ему без разницы. Надел, что дали. Ткань играючи обнажает больное бедро, Аякс поглаживает его, унимая боль, и подбирается на острых коленках к маленькому окошку. Его поселили на чердаке и это единственная связь с внешним миром. Деревня начинала оживать, кто загонял скот обратно, кто наоборот выводил в поля. Девушки доили коров, будет свежее молоко на завтрак. Парень в задумчивости по привычке вплёлся в медные пряди пальцами и не смог оторваться, ощупывая насколько мягкими они стали. Насколько короче. Аякс подскакивает, как ужалённый, и бежит к пыльному зеркалу, стирает верхний слой ладонями и приседает на корточки, рассматривая себя. Веснушки расцвели под солнцем, украсив почти всё лицо, на щеках особенно ярко. А драгоценные волосы были нагло подстрижены, но, говоря откровенно, совсем неплохо. Они по обыкновению завивались и смотрелись вполне приемлемо. Спасительный огонь. Парень продолжает обзор себя подросшего и приходит к выводу, что вполне симпатичный парень. Шансы есть. Но вспоминая Ли, приходится закусить губу. Вот кто неотразим в грязи и крови, кому идёт война. Он будто был рождён воином, оружие смотрелось продолжением рук. Аякс же был лесным духом, что ходил невесомо и ловко скакал по деревьям, дрался по-деревенски с азартом, не имел ни тактики, ни специфичных навыков, а стрелял и вовсе криво. Не чета. Солдат со вздохом поднимается и усмехается сам себе. В ногах отдаётся сила, он хорошо отдохнул, а это значит время работать. Ноги Чжун Ли заживать будут несколько месяцев, если не больше. Если заживут. Раны серьезные. Значит есть время подобрать сопли в кулак и начать учиться. Деревенские не знают военное дело, но они отличные охотники. А раз Аякс хорош в лесу, там ему и место. Он переодевается с твёрдой уверенностью достичь поставленные цели, но сначала плотный завтрак и Чжун Ли. Не должно быть и мысли о провале. Аякс наскоро вычёсывает кудри оставленным гребнем, убирает его в карман объёмных штанов. Должно быть охотничьи, столько карманов. На босых ногах появляются носки, слетает по лестнице вниз. — Доброе утро! — вот оно, само солнце, прядки подсвечиваются рассветом, Аякс тянет губы в белозубой добросердечной улыбке. Девушки даже застывают на несколько секунд, краснеют, от того, как похорошел забитый грузом горя, ответственности и нечеловеческой усталости, парнишка. Откормить бы его ещё и жених. Переглянувшись, было решено этим и заняться. Аякс благодарит скромным сынишкой, и спрашивает не надо с чем помочь. — Да бросьте вы, отдыхайте. Пошлём письмо, что вы двое спаслись, — солдат кивает охотно, лишь в душе колет. Он не пойдёт без Ли. Либо двое, либо никто. — Я сам напишу, — заверяет юноша и улыбается обворожительно, спеша перевести тему, — нет ли у вас какого-нибудь охотника? Мне неплохо бы форму восстановить, я сам из деревни, но за год войны успел многое забыть. Девушки недолго обсуждают меж собой в пол голоса и вскоре приходят к единому мнению, возвращаясь взглядами к стройной фигуре солдата. — Да, только он довольно... — одна из них умолкает, закусывая нижнюю губу, в попытке подобрать более мягкие синонимы. —...сварливый, — заканчивает другая и неловко улыбается, покрепче перетягивая пучок из волос, — к тому же довольно стар, если у вас получится его уговорить это можно считать достижением. Аякс легко усмехается, не сильно озабоченный. Когда это он не умел убеждать? Пара дней и уломает, как миленького. — Спасибо вам, — кивает благодарно, — а где мой друг? — А, вам к главной площади, там белый дом это местный госпиталь, вы сразу поймёте, на здании флаг с красным крестом, — девушка собирает продуктов в корзинку, придерживая одной рукой и наскоро, на руках объясняет, как собственно дойти до этой «главной площади». Аякс следит внимательно, про себя вздыхая, потому что понял дай бог половину. Но смелости найти это не отменяет. Начало маршрута он в принципе запомнил, а дальше по ситуации. Деревня оказывается относительно небольшой, его родная была и того меньше, скорее россыпь одиноких домиков на отшибе, по улицам бегает молодняк из детей, все старше трёх, что неудивительно. В военное время беременеть — приговор. Девушки всё чаще шли на аборты, если это представлялось возможным. И также часто умирали. Роды, впрочем, были ещё хуже, а с избавлением от плода есть хотя бы шанс. Та надежда, которую на завтрак ест Аякс и живёт. Улица за улицей, люди здороваются, машут руками приветливо. Слухи разлетаются по ветру, неудивительно, что про них с Ли знает вся округа. Знать бы ещё где сам старший. Главная площадь оказывается просто небольшим кольцом из зданий, должно быть раньше здесь собирались старейшины и обсуждали год. Так было в рассказах, которые на ночь ему читала матушка. Жива ли? Всё ли с ними хорошо? В такую глушь едва ли доходят письма, за год он не получил ни одного ответа. И это беспокоит, но недостаточно для паники, ведь чёрных конвертов также не приходило. Аякс приглаживает разбушевавшиеся в шторме пряди, смотрится в пару железных панелей и улыбается отражению. На входе девушка в белом халате, на плечи спадает пара светлых прядей, а глаза так знакомо отливают золотом в солнечном свете под ними глубокие синяки, единственному медику тяжело приходится. Ангельское личико с наверняка очень нежной кожей осунулось, хотя еды хватало, просто есть было некогда. Фельдшер, зевая, сонливо перебирала документы с поставок на бинты, жгуты и прочие лёгкие настойки. Настоящих тяжёлых лекарств было в притык, и значительная часть ушла на нового пациента. Она вздыхает, потирая переносицу и только сейчас замечает огненный вихрь, что неловко чешет затылок. — Здравствуйте? — неуверенность скользит в голосе, неприсущая порой излишне самоуверенному Аяксу. — Что нужно? — её голос холоднее многолетней мерзлоты, жжёт без прикосновений, а взгляд из-под диоптрий заставляет невольно вытянуться по струнке. — К вам вчера поступил раненный, Чжун Ли, лейтенант. Я его товарищ по службе, хотел навестить, — точно рапорт. — Левый коридор третья дверь справа, — машет рукой направо для себя и казалось бы мгновенно теряет интерес, погружаясь обратно в мир бюрократии, — ты хорошо перетянул его раны. Молодец. Аякс застывает в коридоре, разворачивается на носках и выглядывает из-за угла ошарашенно, открывает и закрывает рот, точно рыбёшка, выброшенная на сушу, но так и не решается произнести хоть что-то. Сердце окатывают кипятком и оно заполошно бьётся о рёбра. Неужели? Нет, нужно спросить самого Чжун Ли, взглянуть в эти невозможные глаза и вытрясти из груди глубокий баритон. Аякс сжимает кулаки, вышагивая в крайней решительности. Отсчитывает мысленно и стучится ради приличия. Потому что Ли уважает этикет. — Войдите, — голос хриплый, как и всегда у него поутру. Мужчина сидит, опираясь о спинку койки и смотрит в окно — единственное развлечение здесь. Аякс перебарывает в себе желание упасть в ноги, перетаскивает стул из угла небольшой палаты и садится около, осторожно тянет руки к чужой большой ладони и накрывает своими двумя, чуть сжимая, вызывая мягкую полуулыбку. — Как вы, лейтенант? — это звание не идёт Чжун Ли, оно звучит слишком молодо. Для такого, как Аякс, но никак не бывалого вояки, что лишь качал головой на эмоции солдата. — Жить буду, Люмин сказала, что встану через пару месяцев, — мужчина исследует глазами знакомое лицо, отмечает, что все веснушки стали ярче, а эти волосы. О, эти волосы. Он готов им поклоняться. Они так мило пушатся, завиваются, а Аякс не менее мило пытается рукой пригладить, но непокорные прядки даже за уши не хотят ложиться. Ли тоже помыли, но от природы волос прямой, длинный хвост темнеет рекой, стекая вниз по подушке к бледным рукам с тонкими пальцами, которые слишком рано взяли оружие. — Люмин? — солдат непроизвольно хмурится от звука женского имя с этих губ. Ли улыбается про себя наивности молодого человека. Он даже не пытается скрывать обжигающую влюблённость. По одному взгляду можно прочесть зарождение едкой ревности. — Фельдшер. Ты должно быть встречал её, раз нашёл меня с первого раза, — Аякс кивает уже более осмысленно и заметно, как его плечи расслабляются, а пальцы отпускают внутреннюю сторону ладони, которую скребли отросшими коготками. — Видел... — солдат стихает на время, видно, как его глаза бегают, но взгляд размытый, он обдумывает, подбирает нужные слова из запаса, — довольно холодная женщина. Такие обычно хорошо делают свою работу. Эта попытка ободрить достойна восхищения. Чжун Ли тихо хмыкает. Ножевые в ногах противно ныли и он мог точно указать где именно под бинтами прорезь в плоти, с пулей было по-другому. Гудела вся область живота, но гораздо тише, смиреннее. Из обезболивающих был алкоголь, от которого военный наотрез отказался. Аякс — лекарство куда высшего калибра. Парень присаживается на край постели, наклоняясь ближе и накрывая ладонь на своей щеке. Он подставляется под ласку и тихонько трётся о тёплую руку, пушистые ресницы дрожат. Большой палец Ли гладит, пересчитывает веснушки, а губы нашёптывают что-то трепетно изнеженное. Признание висит комом в воздухе, Чжун Ли читает между строк, останавливаясь в паре сантиметров от чужих губ.