До последней капли крови

Помочь со сбором урожая, занести несколько книг для Чжун Ли, вывести в ночь скот, переколоть дрова и перемолоть зерно — обыденность. Старый охотник сломался спустя всего неделю еженедельных прошений, Люмин подкупилась свежим батоном хлеба, прикрывая один глаз на ночного постояльца. Аякс обживался, ночуя через раз на чердаке. Его часто просили пастухом в ночь: поле — тоже не так плохо. Привычно. По-теплому летний ветерок ласкал поджарый живот, забираясь под лёгкую рубаху. Ноги окрепли, походка оправилась. Фельдшер подлатал его бедро: там рана то была совсем несерьёзная, но прихрамывал он заметно. Ли беспокоился – Аякс не смог отказать в осмотре. Старик, видя всё это, всё же согласился на тренировки. Они начали с незыблемых основ, в которых солдат оказался полным невеждой. Дрался, как умел и брал физической силой, никак не техникой. Его, как глину, раскатывали унижениями, руганью и полнейшим крахом ожиданий. Внутри что-то выло, трещало. Аякс утирал кровь из носа и поднимался, дыша тяжело: весь в пыли, перемежаемой грязью. Он сжимал кулаки в безмолвном отчаянии — нападай. Но учитель не шевелился и это ожидание было хуже череды насилия. Ждал. Ждал, пока плечи опустятся в усталости, когда дыхание придёт в норму, ноги нальются свинцом, а тело станет упрямым и неповоротливым. Ведь Аякс — спичка: загорается мгновенно и также быстро потухает. На долгие схватки его не хватало: охотник видел жертву насквозь, бил по недочётам, которых вдруг оказался ворох. Куда ни глянь – уткнёшься в несовершенство. Он не выдерживает и падает на колени, признавая слабость человеческого тела. Ожидает отказ в дальнейших тренировках, ведь успехи измеряются отрицательными значениями. Старик добивает усмешкой и протянутой рукой: — Я сделаю из тебя клинок. Человек слова. Аякс падает с ног под сумерки: из него выжимают все соки, точат беспощадно – кузнец замахивается молотком перед сокрушительным ударом, лишь бы лезвие вышло идеально тонким. Юноша не сводит взгляда с чужих глаз, даже, когда со лба рекой течёт пот. Стойка на руках, сто отжиманий. Мышцы гудят, кости трещат. Невыносимо. Но нужно лишь сжать зубы и закрыть глаза. В темноте всегда один образ янтарных глаз. Он поможет, окатит прохладой мокрую спину и поддержит трясущееся от напряжения тело. Всё будет хорошо. Проходит месяц. Аякс пригинается к земле, боясь лишний раз моргнуть, будто в то мгновение дичь исчезнет, затеряется в некошеной траве. Целится из дробовика по кабану, мирно щиплющему травку. Вокруг ошивается молодняк, жмётся к толстой шкуре матери. Жаль. Оружие в руках вздрагивает вместе с телом, воет продолжением рук, но пули своей цели достигают. Кабан перебирает копытами, бьётся и воет по-звериному натужно, озлобленно. Кровь красная. Красная, как их знамя. Человеческая. Аякс морщится, когда лезет руками в ещё бьющееся предсмертно тело, выкладывает обе пули обратно и гнёт спину, успевшую затечь в одной позе. Не быть ему разведчиком. Кабанята разбежались кто куда. Аякс обматывает пристреленного зверя в тряпки, чтобы тащить было удобнее. Вес в руках кажется совсем незначительным: тело ещё помнит тяжесть Ли. Солдат всё реже может навещать его, лишь таскает книги, которые смог собрать по домам и ограничивается кратким «у меня всё в порядке». Чжун Ли читал их все, но вида не подал и вдумчиво перелистывает страницы по сей день, стараясь расспросить хоть на чуточку больше, но Аякс падал на его скрипучую койку без сил и плавился под прикосновениями. Тыкался носом в сбитую накрахмаленную ткань, которая насквозь пропахла Чжун Ли. Юноша возвращался в детство, когда сжимал в маленьких ручках материнскую подушку – лишь её отдалённый запах давал покой, помогая заснуть. Сейчас не время клевать носом – рык, чей-то хруст. Всё как всегда. Кабан затих, волочится мёртвым грузом, Аякс отпускает ручку и взлетает на ближайшую ель, ветки скрипят под весом худощавого тела, одной рукой держится за ствол, прижимается, будто иголки способны защитить его. Но это вовсе не солдаты. Два медведя. Ах да. Июнь — пора медвежьих свадеб. В это время самцы очень агрессивны и между ними происходят кровавые схватки за самку. Это лёгкая добыча. Ещё древний закон гласит: «Если двое дерутся, дождись конца и добей победителя». В случае Аякса нужно дождаться ухода сильнейшего. Шкуры нужны всегда, но он попросту не дотащит в одиночку, а возвращаться уже опасно. Близятся сумерки – волки выходят на охоту. Волчицы недавно понесли: им нужно больше обычного, чтобы выкормить потомство. Нарываться лишний раз попросту глупо. Бой затягивается, Аякс даже успевает поплавать в мечтательных мыслях о Чжун Ли, как слышит смертельный вой умирающего и оживляется, возвращаясь глазами к растерзанной туше. Все внутренности нараспашку – вот мерзость. Его нос морщится. С ели видно не так хорошо, но победитель, на удивление, движется в противоположном направлении. Должно быть, запах свежей крови затуманил как разум, так и обоняние. Всё же прямая цель – это оплодотворение, судя по исходу, зверь пошёл исполнять должное. Аякс не спешит спускаться: выжидает долгие минуты и лишь тогда прыгает вниз, тяжко ударяясь охотничьими сапогами о землю, ноги пружинят, в спутанных кудрях иголки. Приходится импровизировать, ведь ткани были рассчитаны на кабана максимум. Вторая туша ложится с натугой, и солдат уже жалеет о своём решении. Она противная, искуроченная, теряет части по ходу движения, а ткани скрипят хлипкими сплетениями ниток. Того гляди порвётся и останётся он не при чём. Погнался за двумя зайцами. Аякс снимает с себя рубаху и прикладывает её укреплением всей конструкции. Ткань ноет уже не так надрывно, успокаивается, подчиняясь воле хозяина. Попутный ветер направляет в его временное убежище — скромный охотничий домишка. Плечи гудят, дробовик висит на шее таким привычным холодком проходясь по взмокшей груди, баюкая мнимой защищённостью. Интересно, что сейчас делает его любовь? Должно быть, Люмин по обычаю заходит с вечерним обходом, спрашивает одно и то же, брезгует записывать одно и то же. Круговорот дня сурка. Ждёт ли он? Аякс обещал зайти с трофеем. Это должен был быть кабаний клык или перья подбитой птицы, Чжун Ли лишь головой покачал. Ему ничего не нужно, кроме живо дышащего юноши, что смотрит такими огромными влюблёнными глазами и боится не успеть наглядеться. Если кто узнает, пойдёт под ручку под трибунал, но никто не пугался ненависти в глазах соотечественников, разочарования семьи и, может, расстрела. Аякс – потому что не взаимно; Чжун Ли – потому что потерял страх всего, кроме смерти. И, пока юношеское сердце устало бьётся под пальцами, они со всем справятся. Знакомые крыши, облазанный вдоль и поперёк уже почти родной холм, спускаться с которого стало простым занятием. Парень призывно машет рукой, здороваясь со стариком на расстоянии. Тот лишь смотрит за его спину на хороший улов. Солнце прячется в меди кудрей и отражается на губах, что невольно растягиваются в выражении искренней гордости за себя. Удача протянула ему короткую палочку, как и всегда. Но откуда милый деревенщина мог знать, что играет с госпожой в одиночестве. Учитель ругает за наготу под неловкие оправдания. Достают ножи, пачкают ладони в животных внутренностях. Аякс приседает на корточки, наблюдает внимательно, стараясь ничего не упустить. Ловкие движения отделяют шкуру от костей и мяса. Юноша покрепче перетягивает серенький платок на носу, задерживает дыхание, в отчаянной попытке подавить рвотные позывы. Дело мясника не из приятных: в воздухе ароматы смерти. Мерзость. Но он протягивает бледные пальцы ко второй туше — медведя. Кусает губы, терпит, баюкая сознание светлым образом, ради которого легкие продолжали гонять кислород по венам. Аякса всё таки рвёт, но позже, в кустах, выворачивает отторжением наизнанку. Пока старик фыркает примирительно и мешает свежее мясо в кастрюльке, солдат позорно просит передышку, возможность навестить любовь, проветрить голову от образов чистейшей пытки. Учитель протягивает свежую рубаху и жестяной стакан воды из родника. Юноша полоскает рот и моет руки, приглаживает волосы, будто это поможет стереть ужас, ещё проступающий отблеском в радужке. Натягивает прохладную ткань, прилипающую к мокрому от пота телу. Ну и видок у него, конечно. Чжун Ли не осудит: мужчина едва ли способен на такие чувства по отношению к Аяксу. Смотрит с неподдельной теплотой, стоит двери скрипнуть. Это время не Люмин, а навещает его всё реже один и тот же человек. Солдат, правда, ни разу не посмел упрекнуть хоть в чём-то. Они называют это дружбой – оба знают, что это глупое прозвище гораздо более глубоких отношений, но вслух никто не сознаётся. Аякс посмертно нем рыбой, он не клялся уйти с тайной влюблённости в могилу, но стоило открыть рот, чтобы признаться, ведь это длится ни неделю, ни месяц, а больше года, то всё красноречие растворялось в разряженном воздухе. Время не то, настроение не то, да и забот по горло – потом разберутся. Как только станет спокойнее, как только Аякс убедится в точности чувств. Умиротворения не наступало, зато в груди, как на дрожжах, росла противная мысль: «Ты будешь шептать это в губы трупу, глупый». Она ранила не хуже ножа, но Чжун Ли знал, видел, пил из чужих взглядов. Он старше, мудрее, конечно, юноша знал всё это, но был слишком самоуверен в скрытности того, чего и прятать не пытался. «Забавный малый» – думалось обоим наставникам. Только один голос сквозил добродушной усмешкой, а второй нежностью первых цветов. Чжун Ли уже может беспрепятственно сидеть: на его коленях одна из недавно принесённых книг, волосы стянуты в тугой хвост, почти касаются деревянного пола. Лучи подсвечивают половину лица, скользят по исхудавшим чертам и спрятанной в уголках губ улыбке. Не жалуется, всё говорит, как пробовал сам ходить, не без поддержки Люмин, в темноте радужки лишь на миг проскакивают воспоминания острой боли, Ли продолжает с теплотой о собственных успехах. Он знает, что Аякс хочет услышать и увещевает сладостью, ведь не лжёт, от того внимают доверчиво, радуются излишне ярко, кротко сжимая более загорелую ладонь, царапает с внутренней стороны. Чжун Ли интересуется и чужой жизнью, склоняется ближе, поглаживая располагающе. Аякс, что сидит на краю его невозможно скрипучей койки, колеблется, теребит свободной рукой край рубахи и только после минуты раздумий вздыхает обречённо — всё равно ведь выпытает. Делать нечего – вытаскивает из глубокого кармана по-летнему лёгких штанов небольшой свёрток, смущённо вкладывает в раскрытые лодочкой ладошки. Чжун Ли разворачивает с осторожностью ювелира и не сдерживает усмешки, вертя в пальцах отскобленный медвежий клык. — Я это...сегодня достал, ещё не вырезал отверстие, — Чешет рыжий затылок по привычке, стараясь скрыть неловкость. — Ничего страшного, — Чжун Ли звучит сытым чудовищем, его «р» всегда были звонче обычного говора, он объяснял это тем, что лучше знал китайский и очень долго пытался выговорить злосчастную букву, а как смог, то на каждом слове с гордостью прокатывал на языке. С течением лет звучание смягчилось, но в моменты довольства старая привычка возвращалась. Мужчина ещё недолго приглядывался к трофею, но вскоре соизволил вернуть вещицу в руки хозяина – Аякс спешно упрятал всё в том же кармане и уже более раскрепощенно улыбнулся, поставив в голове галочку, что Ли подарок пришёлся по вкусу. Это большой тушей перекрыло неудачу рвоты около часа назад. Юноша расцветал рядом с по-тихому любящим солдатом, ластился охотнее одомашненной собаки и всё подставлял щёки под краткие прикосновения мозолистых подушечек пальцев. Но, как принято, всё хорошее обязано заканчиваться. Пусть рано, пусть поздно – конец есть у всего. Самым страшным была его резкость, обрывистость, как прерванная песня барда стрелой в спину и вместо сладкого голоса изо рта льются хрипы, пока по подбородку вместе с кровью утекает увеселенная жизнь. Разрывать объятия, сплетение пальцев так не хотелось, но приходилось из раза в раз. У них две разные жизни, как бы не было велико желание срастись в единый организм. Аякс улыбается на прощание – солнечно, как и всегда для него, и Чжун Ли зеркалит, по-своему сдержанно, но нужно лишь поглубже заглянуть в раскалённое золото. Ах, как юноша любил смотреть на переливающийся янтарь: сколько было в нём оттенков, как безгранична драгоценная руда, жаль, что она — песок, рассыплется при неосторожном движении хозяина. Ты храни их, Ли. Они тебе пригодятся. А смотрит так, будто знает, будто птицы напели о нежданном напоминании обязательств. Они забылись, захлебнулись в счастье жизни на двоих, поверили в небылицу светлого мира. Что всё как прежде: не было истошных криков, рек крови и синеющих губ, груды хладных тел. Забыли, заколачивая воспоминания в тёмный чулан под лестницей, но знакомые образы приходили по ночам, обнимали со спины, как старуха-смерть, и держали червивыми пальцами за подбородок, заставляя смотреть, вспоминать. Аякс не смел думать, что всё вернётся на круги своя так скоро. Хотя бы ещё пара дней, неделю, месяц. Лишь бы Чжун Ли поднялся на ноги – вот тогда они сами пойдут по склизкой дороге смерти. Она нашла их сама. Солдат возвращался в приподнятом настроении, махал рукой знакомым и улыбался своей коронной белозубой. Удивительно, как смог их сохранить в военное время. Всё трепал рукой волосы, изредка ёжился от прохладного ветра, что подгонял его к хижине, старее её владельца, а пальцами полез в карман и катал меж пальцев добытую драгоценность. Сегодня же пропилит дырочку и подыщет шнурок, чтобы отдать с концами. Странный подарок, если не знать обычаев севера. Аякс и не надеялся, что Ли понял его посыл, но, вероятно, догадался о намерениях и потому с усмешкой принял. Оберег? Пусть так. Мысли о завтрашнем дне, не рядовой полуулыбке мужчины, сладкой патокой разливались по телу и собирались в пучок под рёбрами. Всё непременно будет хорошо. До смешного железная уверенность, а разбилась легче хрусталя. Старик с вечера был напряжённым, всё смотрел в окно и ругался жёстче обычного, если его отвлекали. Аякс не спешил вникать, окрылённый, укрылся пуховым одеялом выдуманного мирка, и выпиливал в белёсой кости отверстие. Напряжённо пыхтел, стирая пот со лба и трёс рубаху, прогоняя воздух. Хотелось завести разговор, за ним и работа пошла бы, но учитель категорично не желал награждать ученика более чем односложными ответами или вовсе мычанием. Пребывал не в духе и вглядывался в лес, погружающийся в темноту. Не зря. Чуткий дух уловил волну напряжения, но было поздно. Аякс уже скромно отужинал, приладил шнурок на окрепшую грудь, очищенный клык холодил кожу. Он вытянулся на скамье, натягивая по нос одеяло и старательно кутаясь в него, как гусеница. Его ложе было чрезвычайно узким: юноша часто просыпался от падения на пол, но жаловаться в этом доме было не принято. Аякс обнял себя руками, как часто делал в ничтожной попытке ощутить присутствие жизни рядом. Старик ворочался на постели, не храпел, и это бы обеспокоило, не захворал ли, но солдат слишком устал и стоило руке оказаться под головой, как Морфей захватил сознание, как по щёлчку, отключая. Аякс проснулся не от ставшего привычным удара о деревянный пол, нет, его настойчиво, даже агрессивно трясли за плечи и, кажется, говорили что-то на грани крика. Голова гудела, хотелось натянуть старое одеяло, изъеденное молью, на голову и укрыться целиком от раздражителя, но стоило образу собраться из размытого пятна перед взором, как вся сонливость ушла с последними лучами солнца. Старик смотрел почти отчаянно и дышал через раз. — Немцы, — этого было более, чем достаточно. Аякс вскочил, не зная куда деть всё своё естество, мысли метались, одна хуже другой. Уже захватили деревню? Они ведь на отшибе, в темноте без света могли и не заметить. Но это значит, что Ли уже... Мёртв. От сладкого морока вечера не осталось и следа, глаза наливались нерациональной кровожадностью, вот оно – отчаяние в чистейшем виде. Точно такое же, что и в чужих глазах. Они оба понимают: один на ступень выше другого, ведь жизнь его спета, а другой пока слепой котёнок – в упор не видит приоткрытой двери шанса. Они не говорят, не прощаются, Аякса снаряжают наспех. От земли слышен топот, лязг оружия и чьи-то крики по первой крови ночи. А может ему всё это лишь кажется. В спину смотрят тысячи глаз, насмехаются над попыткой. Но у солдата нет времени думать. В четыре руки собирают рюкзак, пока парнишка, кому скоро едва перевалит за пятнадцать, шнурует подвязки на бёдра. Ножи по ножнам, немецкое ружьё на грудь, дробовик холодит спину, а клык болтается бессмысленным напоминанием: «Будь сильным». Рюкзак тяжёлый, прощания скомканные. Аякс сжимает чуть костлявое тело, вжимается носом в плечо и вздыхает рвано. «Прощай» никак не давится из горла, они оставляют его виселицей в тишине ночи. Не оборачивается, не смеет допустить каплю сомнений, боль потом накроет его с головой. А пока адреналин перекрывает самые острые чувства. Ночь заметает следы — примятую армейскими сапогами траву. На огненной копне волос капюшон, юношеское тело жмётся с последней надеждой к стволу ели. Он молча смотрит. Немцы. Их пятеро. Они грабят и, не видя смысла в жизни старика, стреляют. Аякс ловит в тусклом свете керосиновой лампочки алые тени. Борьба. Его учитель никогда не умел сдаваться так просто, а его ученик – слушаться. Ветки скрипят под весом, земля принимает, смягчает приземление. А ветер снимает капюшон, обнажает самое дорогое, клык взлетает вверх, когда юноша несётся ланью по пригорку и подскакивает на кочках, ружьё бьётся о грудь, снимает с шеи, щёлкает предохранителем, нагло разбивает окно, трещат осколки под грубой подошвой, летят головы, что видели перед смертью лишь всполох огня. Аякс всё ещё по-звериному бьёт прикладом и режет горло, оставляет захлёбываться кровью на коленях, перекрывать ладонями рану, будто это поможет сделать хоть несколько вдохов. Разбивает керосиновую лампу по неосторожности: пол вспыхивает, пламя объедает ковёр, а перед глазами пары немцев обезумевший юноша. Старик режет ноги о стекло, разбитого окна. Солдат следует его примеру, но гораздо ловчее, в открытое пространство ставит дробовик, со стороны двери поджидает учитель. Немцы мечутся загнанным зверем, Аякс стреляет в слепую, огонь обнимает стены, приходится отойти. Парень валяется в земле, туша вспыхнувшую ткань и дышит с натугой, руки трясутся от нервов. Мыслями он в главном здании и тянется душой туда же, но мозг упрям, заставляет подняться на ноги, унять истерическую панику тела и осмотреться. Старик покрыт сажей, утирает кровь из носа — разбили, видимо, и трёт ссадину около виска. Кажется, Аякс поделился частичкой своей удачей: от удара в висок можно и помереть. Губы дёргаются в ненормальной усмешке. Что-то на грани безумства. Все их пожитки пожрал пожар, обугленные трупы немцев – жалкое дополнение. Эсэсовцы скоро обнаружат пропажу и пойдут искать. Они оба думают об одном и том же, потому Аякс так отчаянно мотает головой. — Парень, делай, что должен, — Отрезает похолодевший голос, его не греют языки пламени и взгляд полный слёз. Им нужна жертва, и вырисовывается единственная кандидатура. Аякс пусть и готов отдать всё и оружия у них два. Старику не выжить в лесу, пусть с помощью. Он уже не может по-беличьи скакать по веткам и охотиться. Погибнет. Рано или поздно, все усилия ученика пойдут лишь на продлевание жизни. Может на несколько дней, может недель, если не придёт красная армия, а она не придёт, ведь единственный отряд в этой области был разбит больше месяца назад. Солдаты раскиданы по горячим точкам, никому не сдалась тихая деревенька в глуши. Отбиваться придётся только своими силами. А из сил: Аякс и неходячий Чжун Ли, который, возможно, лежит на койке пристреленным трупом. Спасти одного из них ещё возможно, прикрыть, так чтобы немцы и не подозревали о наличии живого юнца, скрывающегося в тени ветвей ели. Мертвые не говорят. Учитель смотрит вдаль и вздыхает тяжко, просит нож. Аякс не смеет отказать, зная, что будет. Он бы сам сделал также, не желая просто так уходить. — Прощай, — Холод уходит из голоса, на его месте тихая усмешка. Так лучше, чем замёрзнуть или быть съеденным оголодавшими волками заживо. Он сделал выбор и что-то отпускает, возвращает безумство во взгляд, разгоняет жадный адреналин по телу, наполняет кровью тело. Жаждой чужой. Его походка легка, его волосы прикрыты. В глазах что-то низменно животное, тело жмётся к прогнившим крышам изб. «Не отзывайся на крики» — шепчет сам себе и ускоряется, перепрыгивая на новый дом. Темнота укрывает, немцы слишком озабоченны грабежом и насилием, чтобы обратить внимание, как скользнула тень поверху. Голос. Знакомый, так, что поджилки дрожат. Нет. Она ему нужна. Нужна живой. Убьют, растерзают на куски, как падальщики растащат по углам старенькой избы. Без её рук не спасти. А есть кого? Ты правда веришь, что в этом аду неходячий смог бы выжить? Ох, маленький наивный мальчик. Тело трясётся в предсмертных хрипах, армейский ботинок давит на горло, помогает поскорее забыться. А за тонким стеклом кричит девушка, надрывается, всхлипывает, молит остановиться, рвано пытается отбиваться. Бесполезно. Помощь приходит откуда не ждали, не звали. Двое? Не слишком ли для такого белолицего ангела? Она дрожит, закрывает рот руками, бегая взглядом от трупа к трупу, останавливается на Аяксе, что тыльной стороной ладони вытирает кровь со щеки. Гнев едва не берёт верх, ему нужно быть осторожнее. Контролировать. Каждую мысль и движение, как бы не звучало то бредом. Протягивает руку, рвут окровавленную простыню в четыре руки. Солдат старается не смотреть на нагое тело. Люмин ёжится от ночного ветра, переступает с ноги на ногу, но во взгляде не потеряла, унимает страх, ядом растекающийся по венам. Держится. Загрубевшие пальцы вяжут узлы, едва касаются кожи. Теперь она выглядит, как настоящий ангел, запятнавший свою честь. Аякс смотрит лишние секунды и шикает, хватает за запястье, уводит через окно. Хоть одну душу обязан спасти. Разменные монеты богов. Он расплатится. Немцы переговариваются около двери. Потеряшку станут искать, мстить за отнятые жизни. Спрятать — так просто и невозможно. Аякс насильно крутит ржавые, как его кудри, шестерёнки в мозгу. Пока вжимает девчушку в деревянный ящик, поднимается в полный рост, обращается вслух, опускает глаза к паре напряженных медовых. Думает. Решается. Протягивает руку, мол, берись и поднимайся. Их убьют? Безусловно. Аякс почитает смерть в бою. Но никто не хочет умирать. Хотя бы не просто так. Они скрывают дрожь за шагами, тени домов укрывают полотном. Кого-то казнят на площади, на крики шумит лес, воют волки на круглую луну, что насмехается над людишками, затеявшими раздор. До упоения абсурд, что ни смех, ни слёзы из груди не давятся. Окоченевший он, ледяшка, не желающая таять в июньские вечера. А надо бы обратиться водой, пролезть через щели досок, да утопить всех вместе с собой к чертям собачьим. Аякс лишь чужую ладонь крепче сжимает, вынимает нож, караулит в западне, приседая на пятки по-кошачьи, готовясь к выпаду. Зверьё оголодавшее, никак не урвёт заветный кусок. Чем же он тогда от немцев отличается? Может, не так глуп, чтобы светить фонариком прямо в глаза хищнику? Хватает пары секунд. Заводной фонарик катится к голым ступням Люмин, что, кажется, хочет с головой в землю уйти, подрагивает, пока по её бедрам медленно кровь стекает, оставляя за ними след. Солдат оттаскивает труп в тень покосившегося домишки на окраине, рядом бескрайние поля – сколько зерна уже потоптали. Снимает с остывающего тела что под руку попало и снова рвёт, ткань надрывно кричит треском, рассыпается на сплетение ниток, обрывки укладывает в пару ладоней, протянутых в последней нужде. Благочестиво поворачивается спиной, охраняет. Девушка обматывается на манер нижнего белья. Морщится — армейские ткани жёсткие, липнут от выделений к телу, но жидкости в большей мере не пропускают. И всё же встаёт на подгибающихся ногах. Аякс смотрит, подбодрить пытается, да только касания неприятны. Идут дальше, на каждый шорох отзываются тревожными взглядами, но никто не нагрянул. Оставляют прегрешения за спиной, переступают тело женщины. Не смотрят, узнать боятся. Солдат подсаживает на пригорок под болезненное шипение — раны свежие, кровоточат. И всё же Люмин забирается, верно протягивает руку, но она ни к чему. Аякс подтягивается сам, дышит через раз, глядит, как заведённый, лишь в одно место. «Сейчас всё решится» — шепчет сам себе, в миг забывает обо всём, перебирает ногами к обитой его сапогами лестнице. Фельдшер хватает за руку сбрендившего, заводит поломанную куклу с чёрного хода и шикает, трясёт за плечи, просит в себя прийти, бороться. Заевший мозг устало отзывается на знакомые фразы. Аякс кивает, будто осмысленно. Тело действует на автопилоте, придерживает за грудки эсэсовца, укладывает на когда-то белый пол нежно, как дражайшую любовницу. Перешагивает лицо с натянутой гримасой боли, и шагает дальше. Слишком громко для созданной тишины. Люмин всё своё белое платьице измяла от нервов — боится, что и с ней также поступят, если желанного человека не окажется во второй палате. Разве Боги слышат молитвы? Раз в тысячелетие по большим христианским праздникам. Как удобно даты наложились. На небесах кто-то смеётся, всё потешается с них, ведь знает и конец, и начало. Развлекают свои изглоданные временем души, но управлять не решаются — скука это. Самый сок ведь в человечьих решениях, они там думают себе что-то, молятся на позолочённые картинки и воск жгут. Забавные маленькие точки в истории, ничего не стоят, но зачем-то стараются стать кем-то. Важным? Значимым? Для себя? Для кого-то. Ведь он там, и от звука дыхания подкашиваются ноги. А Аякс на крови готов поклясться, что и биение сердца слышит. Хорошо стреляет всё таки, вот и причина тишины: под ногами горой тела. Трое? Ох, он...заработал себе ссадину около губ и синяк на левой коленке. И, кажется, пару прядей с корнем выдрали, а ведь говорил делать пучки. Аякс верной псиной жмётся носом в живот, ещё немного и от горестного счастья начнёт вылизывать. Чжун Ли гладит по голове, ласкает, чешет за ушком и шепчет что-то умиротворённое. Люмин застывает статуей в дверях и отводит взгляд, хмыкая про себя. Друзья, соотечественники и просто рядовые, что ели с одного котелка, да? Конечно. Обнимаются так, будто через секунду смерть настигнет их и сплетают пальцы, звучат обрывистые клятвы на грязном полу рядом с кучкой трупов. Романтика. Фельдшер морщит курносый носик и отворачивается, предпочитая остаться наедине со своей растекающейся внизу живота болью. Уходит тихо, ступая босая по человеческим останкам и старается на рассматривать лишний раз. Около опустевших коек лежат её пациенты. Уже остывшие тела и попорченные лица. Пятеро шли на поправку, писали к родным, что скоро выписка и снова на службу. Она так и не успела отправить пачку радостных известий. Вместо них придёт чернь смерти. Садится на корточки около немца, ощупывает мягкое тело, забирает пистолет: он бесполезен, как и она в бою. Крепит на пояс патроны, на истерзанное грязными руками бедро встают влитыми ножны. С ножом она умелее, чем с огнестрелом. Шансы возрастают, забредает в свою обитель. Всё перевёрнуто, как хорошо, что не русские идиоты не нашли тайник. В матрасе маленький ключик, проворачивается в скважине два раза и щёлкает, допуская до сбережений. Люмин горячо восхваляет себя из прошлого, которая на беспокойной почве привыкла хранить сумку со всем необходимым. Кто бы мог подумать, что единственным вечером, когда фельдшер выбралась на чай, её и скрутят. Благо, удача сегодня улыбается ей. Изредка. Набирает сумку до отказа, рыщет по обломкам жизни в поисках чего полезного, вздыхает, не найдя и грамма. Стряхивает штукатурку и стекло с постели, присаживается, чтобы обработать свои раны. Скидывает грязные тряпки на пол, шипит от боли, жмурится до слёз в уголках глаз, но молча терпит. Перед помутневшим взглядом исчерченные царапинами бёдра, хмурится, прикасаясь обработанными спиртом пальцами, щупает медленно и вздыхает чуть рвано. Порвали — да, но не так сильно, как могли бы. Женское тело всё же приспособлено хоть немного, смягчает урон. Вымывает остатки спермы, утягивает повязками, положив под них немного охлаждающей мази. В разы лучше. Следом медленно проходится по особенно глубоким царапинам на теле, внимательно осматривает себя в складное зеркальце, вздыхает рвано и гладит сама себя, стараясь унять боль, переросшую в скважину в груди. Она уймётся со временем. Люмин поднимается, режет хирургическими ножницами свою простыню и наволочку, заматывается в чистое, уже более приятное, делает вырез у бедра, чтобы был доступ к ножу, на талию вешает патронташ. Теперь она похожа на греческую богиню. Богиню войны с поломанной судьбой. Оставляет пистолет в руках, сумка сбоку, тянет к земле — присесть отдохнуть. Но нельзя. Люмин медленно пробирается к бывшей ванне: сейчас там больше стекла, чем воды, приходится позаимствовать у остывшего тела пару сапог – в них безопаснее. Проходит к бутылке, выливает в ведро часть и умывается, вздыхает с облегчением. Расчёсывает волосы, забирает в маленький хвостик, поднимается на измученные ноги устало, трёт пальцами синяки под глазами и шепчет себе: «И во что ты превратилась, Люми?». Отражение в кокнутом зеркале не отвечает. Аякс придерживает «друга» за талию, ведёт медленно сквозь больничные коридоры. Кивает встреченной, губы чуть вздрагивают в попытке улыбки, мол, молодец, что привела себя в порядок и нашла оставшиеся медикаменты. Хорошая работа, сегодня ещё поживёшь. Втроём они неспешно, из-за едва ходящего Чжун Ли, выходят через чёрный ход, как и зашли, оставляя за собой битое стекло в перемешку с трупами. Занимается рассвет. Немцы поутихли будто, оставили часовых, что гремят снаряжением и смотрят по русской хмурости. На Аякса накатывает усталость и страх, адреналин отпустил в комнате с любимым и теперь он в полной мере понимает, как ему чертовски везло, что шальные пули, оставившие дыры в стенах не задевали. Такая удача не к добру – за каждое хорошее приходится платить плохим. Вновь играть в кости с богиней, что так заливисто потешается с грязной душонки и чистых водных глаз. «Такие слёзы лить будут» — скрипяще выговорила бабка-провидица. Не верил он в них, а слова запомнил всё равно. Чжун Ли утешает своим дыханием: ему сейчас тяжелее всех. Обременяет Аякса, едва переставляет ноги от колющей боли в икроножных мышцах, живот воет от только-только затянувшегося ранения. Пошло нагноение, все перевязки пахли отвратно и желтели впитанным. Люмин твердила, что это не осложнение, а наоборот – путь заживления. Проявление её вторичного очищения. Аякс хмурился всегда, всматривался в чужие глаза, но кивал смиренно. Всё равно он в этом ни черта не смыслит. Троица пошла длинным путём. Повезло, что больница была на окраине. Никто не изъявил желания идти по площади и смотреть на знакомые лица. Солдат дышал ртом, пыхтел тихонько, стараясь быть тише. Девушка шла впереди, прокладывала дорогу, как более опытная, застывала, шикала, пережидали. Гнулись к земле, Ли зажимал рот ладонью, чтобы не стонать от боли. Аякс боялся в его сторону смотреть, до дребезжания ребёр, о которые с рвением самоубийцы билось сердце, хотелось забрать ту боль, сцеловать крики с бледных губ и шептать, что это всё не настоящее, что никакой войны вовсе не было, это всего лишь дурной сон. Забудь, нас ждёт прекрасная новая жизнь. Но в реальности сапоги увязали в грязи, тяжело дыша, неустанно тянуло вниз, а Люмин всё подгоняла, по сто раз проверяя, заряжен ли её пистолет. Сонные немцы подпустили в опасную близость. Аякс подсаживает раненого в окно, пухлая женщина хлопочет над ним, укладывает под постель, заставляет всяким барахлом, чтобы не сразу заметили. Фельдшер ложится в ящик, как в гроб, вытягивает ноги, вздыхает рвано, глядит на двоих над ней и кивает, обнимая себя руками поперёк груди. Никто не прощается. Солдат берёт обещание кормить по средствам и обещает зайти с дичью к ночи. Уходит, скрипят прожжённые свечами доски. Чжун Ли вздыхает рвано, вертится, чтобы кости не ломило о твёрдый пол. Они снова по разные стороны баррикад, снова он жертва, а не защитник. Скрипят зубы. Ничего не поделаешь. Ты бесполезен. Обуза. Аякс уходит в лес, успокаивается: здесь всё же лучше. Не воняет кровью, потом и куревом. Нет разлагающихся трупов – казалось, что их сотни, на деле всего девять. Нет, он не может даже думать так. Их целых девять. Невинных женщин, матерей, вдовец и сестёр, детей в конце концов немцы считали бесполезным мусором. Сожгли. Ветки сосен проходятся иголками по коже. Мальчишка вздрагивает, озирается, трёт виски, приказывая себе собраться. Нужно думать, да, но совсем не соображается. Лес укачивает, солнце лезет на небосвод. Он слишком устал и вымотан, днём всё равно бесполезно что либо предпринимать. Находит местечко под раскидистым деревом, укладывается на землю, укрывая себя и рюкзак плащ-палаткой. Сворачивается калачиком и шепчет молитву перед сном, чтобы утро, наступившее с сумерками, принесло удачу. Глупый маленький мальчик научился убивать. И в этом его грех, его сила и слабость. Но что же, на войне все способы хороши. Время играть в кошки-мышки. Кошка всегда одна, а мышей может быть сколько угодно, правда, немцы должно быть запамятовали об этой детали. Аякс возьмётся напомнить. Осторожно и деликатно, как учитель показывал срезать мясо с костей кабана. Заходить со спины и покрепче вжимать руку в чужие губы, чтобы не было и шанса. Для одиночек, но те охраняют дом снаружи, находится другое оружие — простая тряпка. Обеими руками в зубы, быстро перехватывает путы в одну и вскрывает ножом горло, предпочитая тихую быструю смерть громогласным выстрелам. Правда, один раз приходится. Он уложил троих, измазал руки в крови, но дело завершил, кто же чёрт возьми знал, что какой-то парнишка решит принести выпивки более высокопоставленным. Бутылка разбилась о порог, добежать не хватит секунд, пришлось по ногам стрелять и скорее в голову, чтобы заткнулся. Аякс давно так не бегал. Нагрянули стремительно, но всё, что уловил глаз – это огненный всполох рыжины волос в желтоватых лучах улыбающейся луны. С тех пор пошли сказки, о человеке неизвестного пола, который выходит на охоту ночами и оставляет тела с перерезанным горлом и выпученными от ужаса глазами. Порой лишь пару человек, но даже их не успевают спасти. Немцы в ярости выволакивают всех на улицу, расставляют по шеренгам. Матери трясущимися руками сжимают маленькие пальчики детей, прижимают молодняк к груди, унимают их беззвучные рыдания. Боятся, но головы держат прямо, смотрят озлобленно, непокорно. Кричат, рыщут по окрестностям, переворачивают дома. Ничего. Абсолютно. Они злы и готовы выместить гнев на рабах — отстреливают несколько детей, матери воют от горя, падают на колени, но не говорят о юном солдате с медью в волосах. Приходит сам всполохом на крыше избы. Манит, завлекает танцем неизвестности и уводит в лес, мелькает по веткам, среди стволов и в миг теряется. Трое разбредаются в разные стороны, изредка переговариваясь по рации. А он смеётся над глупостью противников. Два лежат в земле, последний молод, кричит в прибор на грязном немецком и шагает быстрее нужного. Рация покоится в земле, эсэсовец приседает на корточки около трупа своего начальника, из чужого рта ещё доносятся хрипы, а это значит... Еловые ветки скрипят, прицел чуть шатает из-за неприспособленных рук, Аякс щурится одним глазом и выдыхает воздух с выстрелом. Его практически ровесник падает замертво с пулей во лбу. Солдат сплёвывает в землю, затаптывает ботинком и ретируется в сторону деревушки. Весь чумазый, с помутневшими глазами, писаный чёрт из табакерки. Но ему место там. В партизанах, отчаянных и безнадёжных, готовых умереть под пытками, их удел леса и землянки. Незавидная жизнь, а как к лицу. Скачет на манер горной лани, придерживается руками за край крыши и приседает, готовясь к последнему манёвру. Их осталось — по пальцам одной руки пересчитать. Укладывает в землю ловким ножом, отталкивает от себя, чтобы более не запачкаться – и так Чжун Ли на глаза показаться страшно. Двое. На одного спрыгивает сверху, валит на живот и стреляет в голову, даже не снимая винтовки с себя. Оборачивается, мужик перед ним падает, глаза распахнутые. Над трупом возвышается рыжее чудовище, больше походящее на дрянную дворнягу, чем человека. Усмехается пожелтевшими зубами и говорит хриплым голосом: — Зря вы сюда пожаловали, — пара выстрелов прямиком в грудь с нескольких метров. Последний. Как хорошо и плохо звучит. Аякс дёргает головой, сгоняя с плеч ворох мыслей, оборачивается к людям и смотрит настоящей псиной, столь жалостливо. Подходит осторожно, боится протягивать руки, слишком грязен: в нечёсанных кудрях запутались иголки в перемешку с травой и землёй, одежда вся измазалась в драках на жизни, штаны оборвались о суки и ветки, когда-то новенькие сапоги пообтесались. Но его обнимают, сжимают нежными пальцами, набрасываются кучей — не разобрать где чьи тела и головы. Плачут, воют белугами, благодарят за спасение, а он, бедняжка, боится кого-то лишний раз коснуться. — Простите...простите, что не успел раньше, я, — задыхается, сам падает, коленки подгибаются против воли. Он кричит вместе с ними, трясётся осиновым листком по осени, вот-вот сорвётся. Как невозможно больно, облегчение волнами накатывает, омывая сердечные сосуды. Никто не знает сколько прошло времени, все потихоньку поднимаются, отряхиваются. Матери с дочерьми уходят хоронить свежие трупы и сколачивать деревянные кресты. А Аякс с молодняком топят баню, он нервно обхаживает всю деревню, пересекается с ещё более бледной и исхудавшей Люмин. Та скомкано улыбается и едва не падает на него. Солдат придерживает под руку и ведёт в тепло, кормит с ложки супом, девушка едва реагирует, всё норовит провалиться в царство Морфея. Аякс расталкивает её, спрашивает, как она всё это перенесла и кормили ли. Кивает, мол, да, еду давали, ела по ночам украдкой, вылезая из деревянного гроба. После пришлось переползти в квадратный ящик и скрючиться там в позе эмбриона. Коленки едва разгибались, такой хруст, будто ветки ломаешь. Чжун Ли постоянно ворочался, говорил, кошмары одолевают. Ноги болели, а вдохнуть лишний раз нельзя — паранойя обнаружения развернула павлиний хвост во всей красе. Аякс слушал, всё подкармливал, утирал кухонным полотенцем краешки губ и глядел заботливо на сгорбившуюся спину. Обнять нельзя — только запачкаешь, да ей и противно это. Сама ведь поджимается, ноги под себя подобрала, в комочек сворачивается постепенно. Здесь все женщины, но должно быть ей всё равно тревожно на душе. Такие раны быстро не затягиваются. Прогоняет чумазого в баню — отскабливаться. Семь раз его омывали, стегали вениками, попарили хорошо, сняв зарождающуюся на промозглой земле простуду. Аж дышать стало легче. Стеснения больше не было. После всего это благость, от которой грех отказываться. В соседской занимались тем же, но хлопотали над Чжун Ли вместе с Люмин, которая всех выгнала, говоря, что она врач и ей можно на такое смотреть, а им уже нехорошо. Уставшая, вымотанная, выжимала тряпки от крови. Вся зона ранения уже заполнилась соединительной тканью. Значит, третья фаза пошла. Осталось дождаться рубцевания и окончательно поставить его на ноги, бегать как раньше сразу не сможет, но оно и ни к чему поначалу. Чжун Ли вздрагивал от любого касания и севшим голосом всё выспрашивал об Аяксе. Фельдшер отвечала невпопад, сосредоточившись на обработке ран больше, чем на тянущемся диалогом. Шипела на него периодически, чтобы не отвлекал. Мужчина лишь вздыхал тяжело. От боли, что духовной, что тупой физической. Аякс в чистом, вычесывает мокрые волосы, забирает их, отросшие, в маленький пучок, желает доброй ночи Люмин, слишком полумёртвой, чтобы подарить ответ или хотя бы вскользь взглянуть. Она падает носом в матрас и вырубается почти мгновенно. Хозяйка избы вытаскивает из-под худенького тела одеяло и укутывает девчушку, как свою родную. Солдат ночует под боком Чжун Ли. Им предоставили две раздельные кровати, но парень сам переполз к любимому, забывая стесняться уединения. Отдельная комната с выломанной дверью, которую завесили шторкой, никакой звукоизоляции, лишь теплые шершавые ладони под пальцами. Они обнимаются молча по началу, Аякс неохотно рассказывает о том, как провёл эту неделю. Не смеет умалчивать о деталях, но не горит желанием разглашать каждую подробность. Морщится от воспоминаний, от стойкого запаха разлагающихся тел, засевших внутри крыльев носа. Старший гладит пальцами попеременно то внутреннюю сторону ладоней, то щёки, чмокает примирительно в лоб, говоря, что тот хорошо постарался. Ведь всё это вынужденная мера. Немцы тоже люди, да, но ведь это они напали на СССР, они лишь защищают себя и свои семьи. — Представь себя собакой, которая охраняет дом, — Чжун Ли вплетает свободной рукой в волосы, массирует у корней и оттягивает кончики, заставляя Аякса едва ли не мурчать от удовольствия, — ведь она тоже может человека загрызть, но разве она виновата? Она защищала то, что ей дорого, понимаешь? И он кивает: конечно, я соглашусь с чем угодно, только говори ещё, прошу, не умолкай никогда, я буду пить жизнь из твоих слов и питаться вздохами, сорванными с губ. Аякс смотрит слишком влюблённо, немного обречённо и горестно, льнёт к рукам и подставляется под ласки, вжимается всеми конечностями, тревожно переспрашивая по несколько раз, не больно ли он умостился, а Ли упорно головой мотает. Даже если бы было, он бы не посмел спугнуть впервые за неделю спокойный крепкий сон юноши. И он действительно быстро засыпает, уткнувшись носом в левую ключицу и мирно посапывая. Чжун Ли до полночи перебирает пряди, смотрит, как лунный свет ползёт по дощатому полу, прислушивается к жизни за окном. Ничего не предвещает беды, ведь они только пару часов назад победили главную из них. Целует в лоб перед сном и закрывает глаза, отключаясь, к собственному удивлению, также скоро. Раннее солнце слепит глаза. Аякс озирается, как слепой крот, по сторонам и только спустя несколько секунд осознаёт себя в сцеплении рук Чжун Ли. Смотрит на его профиль долгие минуты, с ярым желанием вбить себе картинку в мозг до мельчайших подробностей. Но мужчина шевелится, хмурится, трёт пальцами глаза и осматривается вокруг, чуть приподнимаясь на руках. Находит лишь улыбку побелевших от чистки зубов Аякса. — Доброе утро, — желать это так просто и радостно в одном флаконе. Ловить ответное счастье от неожиданной встречи — эйфория, — пойдём завтракать? — Умываться и чистить зубы, — строгим тоном родителя отвечали ему, а Аякс забыл приуныть. Хочется сорвать утренний поцелуй, прижаться ближе, поваляться так клубком до обеда и только потом лениво выползти на кухню, чтобы скромно пообедать по тому же плану не отлипая друг от друга. Но Аякс идёт исполнять «приказ» Чжун Ли. Вокруг обыденность: холодная вода из ведра стекает по щекам, бодрит. Ровно три минуты чистит зубы, сплёвывает размоченный в воде зубной порошок, что жёг дёсны, но пах приятно — мятой. Пятёрней приглаживает распушившиеся от помывки кудри к голове. Обещает себе сегодня же подстричься: негоже таким ходить, хоть Ли и твердил, что ему к лицу. Больно неудобно, да совсем не практично же. Сам пусть таскается со своим хвостом. Желает по пути всем доброго утра, ему отвечают более расслабленными улыбками. Кто-то скорбит, забившись в красный угол и сжимая руки в молитве, но остальные с облегчением скинули страх расстрела и сожжения с плеч. Щедро угощают, Аякс же приносит воды Чжун Ли – тот умывается, так же зубы чистит и медленно одевается, но настаивает, чтобы делать это самому. С поддержкой солдата, доходят до кухни и завтракают всем большим семейством, где не осталось уже родных по крови, но люди по обычаю всё равно жмутся к теплу друг друга. Обсуждают дела, отобранное у немцев, и прочие хлопоты, в которые парнишка не сильно вслушивается, а надо бы. Как тут сосредоточиться, когда вокруг ожившая сказка? Чжун Ли пихает локтем в бок, хмурится картинно, хотя глаза улыбаются, и просит поесть. Он прав. Прав всегда в глазах подчинённого. Так положено — слушаться. Аякса и заставлять нет нужды. За разговором и мыслями каша уходит быстрее обычного, вытирает полотенцем рот, встречает запоздалую Люмин на лестнице, поддерживает под руку и отводит к женщинам. Замечает, что с ними ей полегче, оставляет в узкой комнате хозяйки, до ушей долетает дрожащее признание: «Я убила человека». Ох. Аякс ведёт плечами, сбрасывая, избавляясь, натягивает лучшую свою улыбку и ступает помогать Чжун Ли, которому помощь то и не нужна — три девушки, окрепшие в пору войны, донесли до спальни, справились о состоянии здоровья и ушли, оставляя в гордом, уже привычном одиночестве. Солдат поддерживает во время тренировок. До полноценной ходьбы ещё далеко, но через неделю мрачная Люмин обещает, что с костылём сможет. Вероятно. Аякс завязывает выстиранный шнурок на побледневшей шее, пока Ли в пальцах крутит клык. Парнишка сзади прилегает, обнимает за талию и ставит на плечо подбородок – тоже на трофей глядит. Молчат немного, вздыхают почти синхронно и расходятся, не удостоив друг друга и фразой. Трудолюбив — стругает палку для опоры, чинит протекающую крышу. Спина противится, разгибается со стоном и хрустом, мысли так гложат, что усталости место не осталось. Можно здесь до осени остаться, но тогда работы только прибавиться — сенокос. А если писать письмо, то сейчас, впрочем, нет никаких надежд, что оно дойдёт. Можно предположить примерное местонахождение ближайшей базы или подразделения, но это «примерно» растянется на несколько десятков километров. У них попросту нет столько времени и припасов, чтобы ставить на возможность и идти в никуда. Но письмо Аякс написал. Даже несколько. Прощались скомкано, парнишка лишь прижался лбом ко лбу и выдохнул в чужие губы. Несколько сантиметров, а он уже год не смеет прикоснуться. Чжун Ли провожал взглядом из окна и смотрел хмуро. Никому не хотелось возвращаться на убой, будто был выбор. Это их долг, бежать бессмысленно. Патроны не бесконечны — Аякс уже потратил значительное количество на охоте и немцев, хоть и старался придерживаться тактики «одна пуля — одна жизнь» – выходило через раз. Всё предсказать невозможно, а сидеть в тепле, но незащищённости нет смысла. Лучше погибнуть под обстрелом, чем покориться захватчикам. Правда, отправить так и не вышло. Простояли с Люмин у дорог почти целый день: никто не пришёл. Ни сегодня, ни через день, два, три, ни через неделю. Медикаменты заканчивались, девушка становилась всё мрачнее, но на Ли должно было хватить. Пошёл процесс рубцевания, ножевые раны затянулись окончательно, оставив лишь нити уродливых шрамов. Он ходил, опираясь о выструганную Аяксом палку, изредка вздыхая от особо больших расстояний. «Всего неделя» — говорил себе парень, наблюдая за шаткой походкой возлюбленного. Они обнимались ночами, но боли накатывали часто, приходили вкупе с кошмарами. Уничтожали. Дышал часто, сердце скакало неприрученным конём, разбивалось волнами в шторме о клетку ребёр, что скалы. Его психика страдала. От алкоголя до сих пор морщил нос, молча сжимал Аякса поперёк туловища и затихал, восстанавливая дыхание. Писал письма, держа идеальную аристократическую осанку и запрещал взглянуть хоть на строчку – солдат не смел нарушить. С ним и так практически не говорили, Чжун Ли с каждым днём всё больше замыкался в себе, не желая показывать слабину, но в близости не отказывал — спали вместе. И больше ничего, всё чаще отказывался от помощи, твердил, что не беспомощный. А Аякс наседкой кружил вокруг и норовил подсказать, пригодиться. Закончилось руганью. Спали по разные стороны, старший вертелся, садился на постели и уже открывал рот, чтобы извиниться. Правда ведь нехорошо вышло: ради него так стараются, буквально на своём горбу тащат, а он столько гадостей наговорил. Поднялся, захромал к обиженному, тот свернулся в комочек, обнимая себя руками во сне — жалкое зрелище, так, что сердце щемит. Ли нагнулся, насколько позволила почти затянувшаяся рана, и осторожно повёл кончиком носа у виска, чмокнул в ухо. Аякс зашевелился, приоткрыл один замутнённый глаз. Смотрит ведь всё также любяще. Тоска дерёт. Чжун Ли присаживается на край кровати, тянет к себе в руки, укладывает на себя, как маленького, и извиняется раз сто для верности, хотя рыжее чудо замотало головой на десятке, мол, ничего, прекрати уже. — Ты простишь меня? — Да я уже, всё, хватит! — Аякс вертится для вида и хмурится, сжимает в пальцах заострённые скулы и заставляет посмотреть в глаза, — Вы ведь это сгоряча? Ли кивает примирительно, тычется носом в основание шеи и затихает. Солдат рядом устраивается поудобнее, кладёт голову на крепкую грудь, что снова набирала мышечную массу за счёт ежедневных тренировок, прикрывает глаза и забывается сном, находя в нём успокоение души. Просыпаться в объятьях друг друга стало привычным. И всё же они молчали. Будто каждый сам понял что-то для себя, но между собой оба решили ничего не обсуждать. Продолжали жить, как жили. Аякс неустанно помогал в деревне, будучи, по сути, единственным крепким мужчиной для всех. Чжун Ли прохаживался по дорогам, хромая на левую ногу — рана в ней оказался глубже, но уже с большей лёгкостью. Уходил к сгоревшему охотничьему домику, клал за последнего ученика цветы на скромную могилку. Вздыхал украдкой и качал головой на смелую, отчаянную жертву для едва знакомого. Видать, видел потенциал. Ли оглядывается вниз, подставляет щёки тёплым лучам заходящего солнца, вбирает запах лета, заполняет лёгкие до отказа и усмехается. Не последнее ли для них? Нет. Аякс выиграет ещё партию с богиней, которая обновила колоду, предлагая игры всё сложнее, а ставки всё выше. Но всё же она любила его, как старшего сына, наследника, по случайности оказавшегося в человеческом теле. Случайности ли? Боги любили игры. А может это всё обличье одного человека – он лишь меняет образы. Человеку не до того. Его проблемы требуют решений – чем скорее, тем лучше. Но он не рассчитывал на такое «скоро». Чжун Ли поднимается на ноги, Аякс в них падает. Жмётся щекой к бёдрам в посмертной верности, мужчина приседает к нему, скрипят колени, но он выдерживает и, усмехаясь, спрашивает: — Продолжим тренировки? Ох уж эти клыки. Как тут не подчиняться? Солнце подсвечивает кончики прядей, играется солнечными зайчиками на потолке, он – настоящее божество в злате рассвета. И Аякс готов служить, выцарапать сердце из груди и вложить ещё бьющееся в сложенные лодочкой руки. Они целуются здесь впервые. Чжун Ли привычным жестом вплетается в спутанные пряди, оттягивает кончики, заставляя отстраниться, но то лишь на секунду, чтобы набрать побольше кислорода и вжаться в друг друга вновь. Аяксу чудится, что он задыхается, от того, как чужой язык движется во рту, обходит ряды зубов, будто пересчитывая, и лезет чуть ли не в само горло, сплетается с его, принуждает отвечать, пока большой палец гладит кадык. Кусает за нижнюю губу, стирает выступившую капельку крови новым поцелуем. Аякс мычит протестующе и слышит усмешку прямо в губы. Сопротивляться больше не выходит – он охотно позволяет прижать себя к деревяшке кровати и продолжать насиловать рот. Кажется, что прошла вечность. Солдат лежит на чужих коленях, смотрит за игрой солнечных зайчиков на потолке, пока Чжун Ли наслаждается видом чуть припухших губ с маленькой ранкой на нижней и мокроватых глаз. Сладковато тянет поговорить о чём-то пошлом или откровенном, может, сейчас самое время признаться в чувствах. В воздухе парит пыль, взбудораженная их телодвижениями, медленно оседает обратно по поверхностям. Стоит заняться влажной уборкой, непременно, как только они мысленно примут решение расходиться. Никто не спешит. — Сколько тебе? — вопрос такой важный, но запоздалый. Аякс щурит глаза от солнца и смотрит в ответ, фыркает. — Восемнадцать. — Будет через года два, — кивает Чжун Ли и встречает сведённые у переносицы брови. Но под пытливым взглядом юноша ломается неприлично быстро. — Шестнадцать мне. Через неделю будет. Говорил же вроде? — Аякс смотрит в бок, пропускает через пальцы хвост возлюбленного и не спешит продолжать диалог. — Не помню, — тихо сознаётся. — Стареете, лейтенант, — хмыкает чуть игриво, вертит кончик пряди в руке и щурит глаза – вылитая лисица. Хитрющая такая, присмотрись – она ведь тебя вокруг пальца обвела. Чжун Ли ведётся и улыбается, забывая скрыть странное для каменного сердца состояние души. Они ведь так молоды, а жить им с грош, так почему бы и нет?