До последней капли крови

Ночью тихо, всегда было так. Приглушённая пальба разлетается по полю, звуки пружинят от стволов, долетают до ушей, забираются в извилистость мозгов, а мысли на них давно не откликаются, привыкшие. Такое существо человек: ко всему адаптируется. Аякс свешивает ноги с ветки ели, на манер малого ребёнка качает лодыжками, спрятанными в кожу сапог, дожидается одного единственного, поглаживая кору древа, отдавая почести засыпающей природе. Только слышится монотонность шагов, как юноша приземляется хищным стервятником, ухмыляется привычной остротой, ладошку забинтованную протягивает. Гимнастёрка распахнута, обнажая острые ключицы, выступающие под выбеленной кожей. Взгляд скользит по ним, останавливается на искусанных губах и тонет в океане глаз. Рыжий касается с лёгкой осторожностью, на мгновение сплетает пальцы и тут же распускает, не давая желанию сформироваться в фейерверк. Они были подозрительными с самого начала. Старшие хмурились, опускали голову в наблюдательности за парой теней. Но не было и шерстинки с немецкой формы, чтобы придраться. Рыжий явно младше дозволенного, но его слова, мысли, размах рук с ножом — заставляли сжимать губы в тонкую полоску и не сметь спросить напрямую. Его напарник едва заметно хромал на левую ногу, держался каменной стеной, лучшим из щитов, поднимал боевой дух всему отряду крепкостью патриотичных речей. Было очевидным, то как быстро он дослужился до старшего лейтенанта, а затем и капитана, командуя батальоном. Прибавилось звёздочек на погонах. Аякс любил разглядывать их на особенно затягивающихся собраниях, где они обсуждали дальнейшие планы. У мальчишки чесался язык вставить и свои пять копеек, но, как положено должности, он смиренно молчал под строгим взглядом прикрываясь рыжими ресницами. Лишь когда голоса стихали, Чжун Ли опускал плечи, откидываясь на спинку кресла, а подле него шипела змея, обходя карту, то с одной, то с другой сторону, по собачьи голову склоняла, потирала изящными пальцами подбородок в задумчивости, смели говорить откровенно и чисто, отбрасывая чины. Ведь то было его солнце, его лучший солдат. С розоватых губ лились бесконечные и слегка абсурдные идеи, половина отвергалась им самим в процессе произнесения, остальные оставлялись петлями для врагов, капканами в нежности травы. Он любил пробовать, смотреть в распахнутые глаза смерти, что адреналин из жил на землю капал. И ведь не дрогнул ни разу, внутренний стержень крепнул, умывал руки в крови врагов, облизывался животно, того гляди совсем обезумит. Не сходил с тропы, держался стройного стана широких плечах, сильных рук, отодвигающих его в сторону. И только их он мог слушаться с покорностью, уступал, позволяя защитить. Всё же было в мальчишке что-то нечеловеческое, хитро едкое, такое ядами по каплям в вина на пирах добавляли, а он по сырой земле босым ходит, трупы перешагивает, гарцует по-кошачьи, под родными руками тихонечко мурчит. Чжун Ли давал ему сражения, утолял всеобъемлющую жажду, укрощал, садил подле себя на цепь и смотрел в пару кристально искренних глаз, рыжий голову подставлял, ластился, показывал, что умеет, что ещё в собственном уме: «Только дай мне побольше пуль и я сложу их всех к твоим ногам, о капитан». Но стоило пасть одному из них, как слёзы жемчугом блеснули, вот оно, вот, что скрылось под маской раскатистого смеха. Он боялся, боялся до подкашивающихся коленей, что кто-то из своих вновь погибнет. Тело карточным домиком рухнуло вниз, разбитое, простреленное, ещё трясущееся в смертной агонии. Аякс обезумел от потери, патроны кончились, кто мог подумать, что у русских хватит духу вылететь вот так, на передовую, голой грудью. У одного хватило. Капитан взревел собственным страхом, проснувшимся драконом, пули рикошетили меж стройных ног. Жалкие секунды птицей погибели летел, чека затерялась в окопах, граната затмила само солнце. Тварь, живучая и оглохшая на мгновение, не теряется даже так, поднимается, вздымаются пожаром кудри, оглядывается в поднявшейся пыли, на корточках добирается до ближайшего тела, стряхивает мясо с автомата, но всё равно боится в полный рост подняться — дать своим понять, что выжил. Поле битвы застывает в мертвецкой тишине, все переводят дух, смотрят, как ветра уносят дым. Слышится лязг, так он и знал, стягивает крючок предохранителя, шипит от стёкол под подошвой сапог. Несколько впилось в ноги, но штаны с бельём благотворно сдерживают их на месте и лучше им там и оставаться. По звериному ползёт, глаза исподлобья на врага поднимает, оскал такой, что поджилки трясутся. Немцы бегут под обстрелом, догонять их никто не торопится. Руки Чжун Ли капканом сжимаются на рваной куртке, он шепчет что-то рванное, надрывное. Аякс в его грудь еле дышит, качаются так, под распеваемые песни, успокаиваются. Стёкла из ног медсестра по части вынимает, бинтует осторожно, и про себя удивляется обилию шрамов. Глубокие рубцы красуются по всему телу, ожоги и белёсые полосы покрывают кожу. Солдат сам фыркает на них: богиня ослабила петлю на шее, но от того и щит перед ним поредел. Он выживал, то правда, однако больше собственными силами, чем слепой удачей. Оттуда слухи и пошли. Были выжившие — Аякс по-змеиному шипел, едва раздвоенный язык, переполненный ядом не высовывал. Как они могли так просто их отпустить? Чжун Ли убаюкивал оголённые нервы, пламя стало им спасением. Нескольких погибших похоронили в лесу по всем правилам. Юный рядовой не смог, не осилил, никто не смел заставить его, приласканный руками капитана рыжий кот грелся на коленях, дышал глубоко и размеренно, о будущем спрашивал. Не знали они ничего, мальчишке за шестнадцать перевалило, усталые глаза, потерявшие детскую яркость так рано, уныло наблюдали за неподвижностью земляных захоронений. Ляжет ли он когда-нибудь рядом с ними? Сколько ещё осталось живьём по старому миру ходить? Плотью, кровью, скелетом ли, а он останется подле. Кости сложит в посмертной верности — знали оба. Оба молчали. Чжун Ли изредка пускал в свою постель, погреться в человеческом тепле, но никогда не позволял хоть на шаг больше поцелуев. Условие было явное и бескомпромиссное, как бы Аякс не желал, не умолял и не выделывался обнажённым телом. Семь лет слишком много — говорил, вздыхал украдкой. Руки за спиной в наручники смыкал, даже думать не смел. — Как только тебе исполнится восемнадцать, — голос, что литая сталь, звенит фарфором, а руки скользят по бумагам. Солдат восседает на его рабочем столе, ногу на ногу закинул, за каждым движением следит, будто ошибки дожидается, чтобы попрекнуть. Крыть ему нечем, роняет голову на грудь, губы кусает беззвучно, но подчиняется. Они уже погнали немцев, сейчас главное не сдавать позиции. Шаг за шагом, шаг за шагом. Аякс усмехается горьким воспоминаниям и заваривает им обоим по чашке крепкого чёрного чая. Сахара не достаёт — излишки богатства. Лишь бы выдержать — у всех на губах. Они проходят медленно, сменяя базы и позиции, оставляя позади лишь трупы, на передовой огненный юноша: перекидывает автомат на грудь, всматривается волком в линию горизонта, лесом дышит, родная земля питает ноги силой. Ничего страшного, скоро здесь споют о свободе. Сталинград отбили — трубят о скорой победе. Аякс курит с чужих рук, пропускает мимо ушей все нравоучения, просит о капле ласки, подставляя раненную щёку. После снятия бинтов там появится рубцеватый шрам. Чжун Ли лелеял его и так, целовал в то место особенно часто, не скрывал зеркал от взгляда. Он был прекрасен сколько бы ран не проходило через тело. Табак въедается в форму, заставляет старшего чихать особенно часто. Они стоят над картой всем составом. Мальчишка привычный атрибут, только вот он что-то всё в лес глядит, оторваться не может. Плохое предчувствие — говорит, и вещмешок на плечо закидывает. Капитан хмур, руки на груди скрестив стоит, грозными глазами проверяет достаточно ли для критической ситуации снаряжения. Не зря, что-то чует он по-звериному, к земле гнётся, теряется меж сосен. Природа живёт собственной жизнью, каждый занят своим делом на манер армейских. Сова ухает на одной из веток — мышей выискивает. Аякс крадётся, снег скрипит под сапогами, ушанка обтирает покрасневшие на холоде уши. Дышит на голые руки, пугает живность дымом изо рта, по ветру доносится движение. Видимо не он один пошёл. Страх окутывает кандалами по ногам, цепи уходят в саму преисподнюю, ни двинуться, ни вздохнуть. В лунных отблесках блестят чужие глаза. Десятки пар. Переговариваются о чём-то своём, пьют из фляги алкоголь, от чего щёки особенно румяны. Проходят мимо, даже не взглянув в сторону притихшего волчонка. Солдат стоит на перепутье напрягшейся струной, не смея шевельнуться, до смерти боясь выдать себя. У него есть всего два простых решениях: нагрянуть со спины одному, готовясь сложить во имя победы собственную голову, или же обойти за километр, предупредить батальон, чтобы готовились. Во втором случае он потеряет врага из виду, как знать, может они так слоняются и уйдут в сторону, ищи свищи потом. Капитан голову оторвёт в обоих, и потому белёсый оскал украшает милое лицо. Кровь согревает, курносый нос морщится при попадании брызг на лицо. Пришлось погонять немного по лесу, страх в паре чёрных точек осязаемый, совсем капельку приятный. Всё таки слухи разошлись. Ушанка слетает в снег, под луной на дыбы поднимается праведный пожар. Ему нужен был один, всего один. По форме Аякс предположил, что это их главный с сединой и пролысинами в волосах. Капитан смилуется, если преподнести ему такой дар, затеряется рукой в волосах, погладит с особенной учтивостью, соприкоснутся лбы, затихнут оба, не смея вздохнуть лишний раз — интимный момент единения куда глубже любой похоти. Юноша запыхавшийся, кутается в старенькую шинель, обтирает отмёрзшие уши, мотыльком торопится к свету. Падает в людской гомон, его встречают встревоженно — передали, что где-то рядом немцы. А солдат только связанное тело на всеобщее обозрение подтаскивает и спешит скрыться за дубовой дверью в объятиях Чжун Ли. Мужчина льёт горячую воду в тазик, обкладывает одеялами, у собственной шеи греет ладони, осторожно просит рассказать, а в том нет секрета, речь размеренная, с паузами на то, чтобы прислушаться к суду снаружи. Аякс принёс его пытать, главное, чтобы не затоптали импульсивно. Капитан заверяет, что всё под контролем, возвращаясь со свежей заваркой, с рук поит, расхаживает неупокоенным смертником вокруг, шепчет себе под нос что-то — солдат слишком истощён и доверчив любимому, чтобы детально разбирать в голове. Мысли киселём растекаются по черепным стенкам, он засыпает в сладком коконе из пуховых одеял, опрокинув несколько стопок водки, чтобы наверняка согреться. Пробуждение вынужденное, мутное. Голова чугуном уложена на плечо, в свитере слишком жарко, как при простуде, юноша вылетает на крыльцо, пугаясь одиночества кабинета. Снег заметает во внутрь, Чжун Ли машет рукой, отвлекаясь от разговора и идёт навстречу большими шагами, загоняет ребёнка в дом. На плечах армейская шуба, тянет к полу тяжестью, Аякс натирает пол тряпкой, всё ещё босой и сильно поруганный за то. Капитан манит парой пальцев, похлопывает по бедру. Как такому отказать? Вот и юноша не может, заскакивает горной ланью, опирается об стол, разглядывая указ перед собой, губы размыкаются в беззвучном прочтении. Он оборачивается на искристые глаза и приникает к губам в изумлении. Поцелуй тягучий, насыщенный, два солнца сплетаются телами и душами, даже за череду не успевая насытиться друг другом. В письме говорится об разрешении пыток и скором отправлении ещё ближе к границе, а там почтовый пункт. Все солдаты ликуют, вечер было принято отвести под написание писем, раздали чернила, листки. Захода ждали с большим нетерпением, нож косил по картошке, срезал излишки еды, за что юноша тут же получал по голове от главного повара. Но это так не важно, ведь он наконец сможет послать весточку родным. Аякс шпионом прокрадывается к Чжун Ли, за пазухой аккуратно сложенная бумага и баночка чернил. Они делят одно кресло, но учтиво не переговариваются. Мальчишка долго сидит, не смея испачкать желтоватость листка, всё раздумывал над верным написаниям. Пишет осторожно, опасаясь рук, через которые пройдёт письмо. «Здравствуй матушка, братья и сестра. Я искренне надеюсь, что вы не в обиде на меня и не получили похоронку! То лишь ошибка, к скорби, весь наш пехотно-стрелковый взвод погиб. Выжили только я и лейтенант Чжун Ли. Пусть вас не удивляет это имя, он полукровка. У лейтенанта были прострелены обе ноги, неходячим стал, но мне, как человеку воспитанному тобой, матушка, и нашим общим лидером, совесть не позволила оставить живого умирать. Я смог смастерить носилки из подручных средств и мы дошли до ближайшей деревни. Там был прекрасный медик, Люмин. Если судьба даст вам свидеться помогите девушке, чем сможете. Дороги развели нас после нападения немцев, которое деревня общими силами сумела отразить. Люмин поставила Чжун Ли на ноги, он всё ещё прихрамывает на левую ногу, но физическая подготовка покрывает эти небольшие ошибки. Мы снова на фронте, от лейтенанта дослужился до капитана батальона. Живём хорошо, поставки стабильные, одеждой и оружием снабжают по мерам, потери есть, но не критические, всех хороним по правилам. Не смею жаловаться на своё положение, до сих пор не был серьезно ранен, пусть родные не беспокоятся. Гоним врага к границам, ещё год-два и я вернусь вместе с отцом, очень скучаю, люблю и обнимаю. Навеки ваш, Аякс.» Два листа украшают стол, Чжун Ли особенно тих, поглаживает узкую талию, целует смазано в основание шеи, пока мальчишка с любопытством разглядывает иероглифы. Вот уж действительно конспирация. — Повезло вам два языка знать! — И да, и нет, — капитан глубоко вздыхает, обнимая уже обеими руками, прижимая в плотную к груди, так что Аякс невольно вздрагивает от силы захвата. — На границе есть переводчики, моим письмом наоборот больше озаботятся, чем вашими. Солдат понятливо мычит, играясь пальцами с отросшим хвостом, забавляется, смотря как локоны блестят золотом под светом старой лампы. Он любил их, любил всего целиком, за столько месяцев научился мириться и с поучениями, и с рассказами уплывающими реками в часы. — Аякс, — кончик носа касается нежной зоны за ухом, язык проходится вдоль, вызывая тихую дрожь и резко сведённые вместе бёдра. Юноша роняет голову книзу, волосы выпадают из-под пальцев, в них теперь смятая ткань армейских штанов. — Да, капитан? — тем не менее голос не дрогнул, выстоял гордым постаментом. — Ты помнишь планы? Мы пойдём на часть 36-ой пехотной дивизии, — Чжун Ли медленно гладит подтянутый живот под жёсткой тканью. — Не страдаю скверной памятью, не судите по себе. — Аякс... — мальчишка оборачивается, губы растянуты в клыкастой ухмылке, целует, обнимая обеими ладонями за скулы и хохочет кошачьей резвостью с такими милыми ямочками на щеках. Капитан на мгновение теряется, забывает как дышать, сердце ухает об рёбра, вздрагивает всем своим существом, по рукам мурашки, а рыжее чудо смеётся, придуряется, шутит что-то очень глупое, но такое забавное, что улыбка, истинное счастье, сама лезет на лицо, неконтролируемая, неловкая в своей влюблённости — детской, безмерно наивной, но столь несокрушимой. Пальцы сплетаются в узлы, губы в губы шепчутся клятвы, скомканные, зажатые — полная противоположность тела под ладонями. Оно вьётся змеёй, крушит водопадом, заливается звонким соловьём, хрипит ломающимся голосом. Столь милый, всеобъемлющий, что не хватает рук — не сдержать, хотя бы поддержать с каждой из многогранных сторон. А 36-я дивизия не заставляла в себе сомневаться. Общий дух поднят письмами к родным, излишне поверили в собственные силы, от того Чжун Ли хмур, Аякс не лучше, его пятый старик за сегодня поучает. В один голос говорят: «Умрёт звезда — не останется света для остальных». То было совершенной правдой, да вот осечка — мальчишка верить не хотел. Нет, про своё тепло наслышан был, но вдохновителем никогда не слыл. Так к чему у его тела реветь кому-то кроме возлюбленного? Да и тому не стоит. — Если там что-то есть, — солдат говорил осторожно, будучи глубоко верующим человеком, он однако не мог донести собственные мысли напрямую, вертелся у точных координат, а цифр не называл, в глаза с надеждой заглядывал, знал, что собеседник догадается. — Небеса, ад, рай...то я непременно буду помогать. Чжун Ли смотрел мрачнее могил и запрещал о таком говорить, категорически отказываясь рассуждать. Не должно было быть и мысли, чтобы его солнце, его Аякс мог... Вот так просто, под чужими руками и прямиком в сырую землю. Менялись колоды карт, гадание — грех, а они ставили жизни и подкидывали монетку в небо. Огненное зарево боялось, не подходило к веселящимся на кровавом пиру. Тем, кто засеял пахотное поле не семенами — головами. Объединилось три батальона. Капитаны закрылись за дубовыми дверьми, неугомонные дожидались снаружи, расхаживали вокруг, утаптывая снег, кто уставал от безделья принимались расчищать дорогу, остальных забрали готовить ужин, часть начищала до блеска орудия, смазывала добротно, так что металл блестел в лучах так рано заходящего солнца. Аякс подставлял ему румяные щёки, просил приласкать ещё пару мгновений, навострял уши на шум, но мог разобрать лишь отдельные слова, которые переворачивались в голове и так и сяк, не желали складываться в цельные предложения, приходилось продолжать драить ружьё и дожидаться заветных шагов. Знакомились вполголоса, жадно донимали вопросами. Про семью, родных, кто где и как устроились. Слухи разлетались на сформированный полк быстрее запаха гари. Каждый хотел узнать и всего побольше. Газет ведь почти не было — они остановились в глубокой глуши, где даже одинокие домики — предел мечтаний. По радио передавали только приказы, ограничиваясь необходимой информацией и хоть связист пыхтел день и ночь, привыкший таскать на себе всё оборудование, но добиться большего не сумел. Вышли трое. Чжун Ли опустил усталый ласковый взгляд на рыжую макушку, поманил рукой, отрывая от разгоревшегося дружеского спора. Солдат зубами ухватился за возможность побега под неоднозначные взгляды старшины. Всем было очевидно, все молчали, отводили глаза, будто это спасёт их от трибунала, если правда вскроется. Он был слишком хорошим воином, гордым ростком, высоко задирающим голову к солнечному свету, путеводной звездой в бесконечном океане, выводил из штормов, обнимая со спины, подталкивая только вперёд, только ввысь. Капитан впервые присел на кровать при разговоре, а всё было потому, что кресло заняли бумаги. Много узнал — по глазам видно. Мутные, обдумывает услышанное значит. Не просит прикосновений, привычным жестом зарывается в смуту прядей, разглаживает и укладывает ровно, усмехаясь осторожно, когда хохолки продолжают в упорстве топорщиться. — Новостей хороших мало, — Чжун Ли заполняет лёгкие любимым запахом родного тела, жмурится, стараясь пропасть из мира насущного хоть на пару мгновений. — А когда то было много? — Аякс фыркает, руки на груди скрещивает в защитном жесте, готовый к нападению с любой стороны, и назад оборачивается, встряхивая свой лучший из щитов — убеждает не прятать голову в песок. — Нет, — капитан покорно соглашается, чуть склоняясь над своим чудом, проезжаясь губами в попытке поцелуя по виску. — Говорите, — резок, настойчив, совершенно не учтив. По субординации ждать мальчишке наказания, никогда не следующего. — У них две с половиной тысячи человек, подготовленные бойцы и орудий больше нашего раза в два с лихвой, — в золоте глаз читается это жалкое «мы все умрём». Вот почему совещание длилось несколько часов — они искали пути и, судя по сутулости плеч, не нашли. — Так что сейчас самое время бежать, Аякс. Мальчишка подскакивает потревоженный струной, взвивается зарождающейся в глубине океана волной, которая соберёт сил с воды и превратится в разрушительное цунами. — Да как вы смеете?! Я недостаточно доказал свою преданность?! Да вы! Вы! — слова застревают в горле, он не может так оскорбить, высказать то, что крутиться на языке уже очень давно. — Не с этой земли, ты прав. Присядь, — Чжун Ли спокоен мертвецки, обречённо. Он протягивает свои шершавые ладони и получает пару таких же, бледных в мозолях, измождённых битвами и голодом. — Ты не всемогущ, ты умрёшь, Аякс. — Для меня честь положить жизнь во имя победы! — юношеская голова неспокойная, рябит водная гладь. — Я знаю, могу сказать то же. Но я, как живой человек, кто любит тебя, не могу позволить этому случиться, — капитан дышит тяжело, опуская голову ниже, склоняясь перед таким отвратительным решением, его душа мечется из стороны в сторону, он знает достоверно лишь одно — смерть придёт за ними. Едва обретший чёткий ориентир, смысл, он не мог в момент потерять его. Дальше не будет ничего, Чжун Ли знает. Их жертва по-глупому бесполезна, подкосит дух даже мерзости вроде эсэсовских душегубов, но это всё, на что она способна. — Уходи, Аякс, я люблю тебя, только прошу беги, пока у тебя есть ноги, — роняет голову на грудь надломлено и совершенно отчаянно. Солдат теряется, оглядывается по кабинету, будто стараясь найти новый смысл для того, чтобы сражаться. Он никогда не был так особенно нужен, ведь они все — единый организм, что разрозненными шагами по лесу, но идёт к единственной яркой цели в далеке — победе. А может это всё бессмысленно? И они пытаются догнать солнце, задыхаясь от долгого бега? Нет, нет — юноша резко мотает головой, бьёт себя по щекам, трясётся от адреналина в крови, слишком возбуждённый для обдуманных действий, от того поступает ужасно правильно — хватает Чжун Ли за ворот и встряхивает, что есть сил. Почти кричит в удивлённое, потёртое тоской лицо. — Значит слушай меня сюда, капитан ты безмозглый, ты прямо сейчас подтираешь свои сопли. Не знаю уж, может у вас там в Китае все такие нюни, чуть что, так сразу к мамке под юбку, а мы русские, у нас так не принято, понял, нет? — Аякс дрожит вместе с собственным голосом, сглатывает вязкую слюну, но не отступает в своей родной манере врываясь через окно, шагая на бетонную стену напролом. — Лидер сказал идём на тридцать шестую, значит идём! Будешь под моим личным командованием стоять и умирать, ясно тебе? — его постепенно отпускает, губы кусает от страха обилия нарушений, но всё равно с упорством дожимает опешившего Чжун Ли. — Ты мне бежать предлагаешь? Да как духу хватило только! Чтоб я, и поджав хвост с поля боя? Каждого дезертира вот этими руками пристрелю, — Аякс демонстрирует пару ладоней с продолговатым шрамом на правой. Капитан смеётся. Звонко так, кажется с ума сходит. Лицо руками закрывает, едва ли не плачет от переизбытка сменяемых эмоций, которые только в этот смех и ушли. Тоскливый, немного надрывный, но есть в нём что-то слепо верующее в слово простого солдата. — Посчитай сколько раз ты сейчас нарушил? — капитан вытирает мокроту с уголков глаз-полумесяцев. — Много, — Аякс качается с носка на каблук сапогов, сцепляет пальцы в замок за спиной и отводит взгляд в сторону, как нашкодивший ребёнок. — Сколько спрашиваю, — Чжун Ли улыбается по-доброму, старается поймать отблеск солнца в любимых океанах. — Ну давай выпори меня, — фыркает своенравно и задирает нос, упорно делая вид, что наказание его абсолютно никак не колышет. В глубине было до пляшущих чёртиков любопытно действительно ли капитан пойдёт на этот шаг. В ещё больших глубинах Аякс хотел, чтобы так и случилось. — Как я могу поднять руку на ребёнка? — вот это запрещённый приём, в ответ летит разгневанный взгляд, а Чжун Ли улыбается сытым хищником, ведь этого он и добивался. Солдат взвивается ещё больше, кусая губы в первом поражении. — Картошку чистить пойдёшь. Ведро. И чтоб идеально! — ухмылка расползается ядом под кожей. Аякс картинно отворачивается, стоит не долго, поглядывает резкими поворотами зрачков в сторону возлюбленного, уходит картинно хлопая дверью. К ужину подают пюре, треплют мальчишку по вихрам за хорошую работу. Сами капитаны хвалят. Там слева и он сидит, улыбается подло так, по-змеиному, а глаза всё равно влюбленные что есть сил человеческих. Приятный гомон за едой успокаивает душу. Аякс далеко и близко, смеётся в компании обретённых товарищей, рассказывает их историю в сотый раз, без умолку болтает о родных, Сибири, откуда родом. А тут все, со всех сторон, половину земель пешком прошли, третий год уж пошёл, победой запахло в воздухе, поднимали кулаки, грозя смертными душонками самим небесам и ведь не боялись ни капли. Утро раннее, солнце ещё не поднялось, они собираются. Нервно малость, а всё стараются друг друга шуткой поддержать, в плечо толкнуть, чтобы не киснул товарищ. Хорошо держатся, молодцы — капитаны наблюдали из далека, повторно прорабатывая план на чистую голову. Метался огонёк меж ушанок, хлопотал по технике, взгляд намертво приковывал, мешал в коктейль страх с умопомрачительной надеждой. «Он сделал свой выбор» — уговаривал себя полукровка. Возводил глаза к небесам, просил тихо на своём, родном. Не было здесь привычных храмов, нефрита статуй, лишь давно заученные мольбы — выученная беспомощность. Не помогут они, а всё равно хочется. Надеяться, ждать. Жутко было. Даже ему самому. Живот крутило, снаряжение давило на мышцы непривычной тяжестью, а протёртые сапоги вдруг оказались такими неудобными. Громыхало, снайперы по крышам покинутых домов, Аякс оглядывается. Блестят раскосые глаза дракона в ответ, кивает, благословляет мысленно. Солдат сглатывает, отворачивается, смотря в лицо бывшим заключённым. Вот ведь и правда отморозки, капитан не лгал. Ревели орудия, пули сыпались градом, трупы ложились рядами, подрывались на минах, разлетаясь удобрением для полей. Только вот гибли на обеих сторонах, потери безумными цифрами перед глазами. Нет времени считать, нет сил смотреть в потухшие лица. Только недавно он обещал отправить письмо за парня к его любимым младшим сёстрам, а теперь разорванное пулемётом тело втоптано в землю. Он знает, что им нужен манёвр, рывок, чтобы хотя бы сравняться. От стоявшей в воздухе пыли не разобрать даже на чьей стороне перевес. Только она оседает, как наводчики спускают курок. И вновь по кругу в мучимой бесконечности. Глаза к домам косят — убедиться, что взреветь белугой ещё не время. Не видно дальше пары метров, Аякс рычит от злости, катится вниз по грязи, немного ближе к концу. Не было надежды в юношеском сердце, когда он бросал своих, обходя немцев с тыла. Если попадётся — растерзают на тряпки. Живым не дастся. Даже трупом жалко — от тела костей не останется, и те растащат на новенькие ножи. Глаза безумством горят, патроны кончаются. В ушах свист, ветер в его сторону, укрывает родное дитя, посмеивается тихонько над глупостью несносного. А госпожа велела защитить, что ж, поиграем в кошки-мышки снова. Они были одной стихии, мерзость, конечно, но идти на поводу приходилось. Аякс сам — преступность, тварь невыводимая, концентрация смертельного яда. Ухмыляется клыкасто, с ножом в лес уводит под смешки. Двум рослым головорезам захотелось пташку в клетку, изящную грацию движений и пару распахнутых глаз в баночку с формалином. Солдат головой покачивает на птичий манер, не желает вниз спускаться, всё по веткам, то и дело обламывающимся, скачет. Двух сложно, а разъединить не получается. Время отдаётся тисками в голове, ладонью растирает следы удушения, сапогом приминает в снег труп, пальцы подрагивают — покрасневшие, обморожённые. Нужно бежать, набраться сил и бежать. Аякс убеждает себя в верности решения, перекидывает чужое оружие через плечо, снимает с предохранителя, придерживает и жмурится болезненно, смаргивая иней, прилипший к ресницам. Он красив безумно и немного даже слишком. С ушанкой набекрень, румяными щеками и обескураженным взором, что мечется по головам. Один верный выстрел и лежать ему замертво, заметаться снегом в небольшой бугорок. Чжун Ли найдёт — неугомонный, перепуганный и окончательно потерянный. Упадёт коленями к перегоревшей душе, тлеющему телу, похоронит там же, вместе с золотом глаз. Кто бы мог подумать. Пули шли по касательной, сдирали кожу в мясо, а конечностей не трогали. Немцы злятся, шипят змеиным комком — добраться никак не могут. Аякс зайцем скачет, теряет шапку в рукопашном, продолжает напирать, смеяться заливистым соловьём, когда чувствует страх. Да, это то, что ему нужно. То, что дарит неповторимые ощущения, согревает изнутри, разгоняет кровь по венам. Капитаны будут в ужасе, отправят его под трибунал. Но это всё не важно. Дерево складывается пополам, рык громогласный, поддерживаемый эхом поля. Свои наконец замечают его — вихрь, разносимый гарью пулемётных очередей. Сумасшедшая звезда, сбившаяся с пути, падает ногами в ещё живого, стреляет на поражение. Нет времени для мыслей, есть только дело. Одно единственно истинное предназначение. Смысл рождения проклятого дитя. Рыжий цвет — чёртова мутация. Мальчишка гордился ей. Прямо сейчас поднимал голову выше богов и гордился. Неподвластный, непокорный, смеющийся в возвышенные лица. Ведь он здесь — внизу, среди грязи и черни, сосланный подумать над своим поведением. Жаль, что урок останется невыученным. Жаль, что молитвы великому Богу останутся в сердце пустым звуком. Ему нужно было слушаться лидера, капитанов. Они говорили правду, когда запрещали ему верить. «Это твоя надежда, милый Аякс» — в голове голос матери. Солдат размашисто мотает головой, отрекается. Принимая свою суть, он клялся о защите, о том, что ставит свою голову на обменный стол. Пусть будет так — возьмите её вместо любви, родных. Мальчик расплатится сполна. Глаза потеряли блеск морской пены, упокоились на века, застыв произведениям искусства под стеклом в картинной галерее. Он приказывает, ведёт, сливаясь со своей сущностью. На два шага впереди и позади, со спины — так мерзко. Обученный старцем из дальней деревни юноша не посмел бы, но его больше нет. Утрату забыли похоронить, лишь заперли под тремя замками, закинув ключ высоко в знакомые тёплые руки. Ему можно. Единственному божеству, спустившемуся вниз, к своим людям, народу. Настоящему герою. Руки смыкаются клешнями. Они победили. Смогли, вырвали зубами, потеряв так много и обретя вновь. Солдаты лежали на земле, дышали загнанно и неверующе смотрели в небо. Кричали туда что-то, хохотали надрывно от нервов. Время человеческое пришло, нет места им здесь — Чжун Ли будто понимает сам. Как страшно будет потом, так сладко сейчас. Целоваться с ним под взглядами. Забывают осудить, кинуть пару камней в юродивых. — Ты молодец, — он еле дышит, утирая бережно запёкшуюся кровь со щёк. Смешалась и его, и чужая. Медбрат погиб, до ближайшей базы пара дней пути. Аякс отмахивается, лишь к груди прижимается. Всё смогут, главное, чтоб сердца в унисон бились. Хромает, поддерживаемый за талию парой тренированных рук. Сглатывает осторожно, стараясь под ноги не смотреть. То страшное зрелище, капитан заговаривает, поднимает подбородок, чтобы видел только верхушки сосен. Солдат слушается покорно, приникая щекой к влажной от пота и грязи одежде. Пахнет и правда отвратно, он такой же, что уж там. Но даже сейчас есть в нём что-то нечеловечье. Заглядывается, следя зорко за остротой скул, мягко размыкаемыми губами. Рассказывает что-то в привычной манере, усыпляет бдительность, возводит разумом к высокому. Аякс так слаб перед ним, улыбается сам себе и обещает принять смерть из шершавых рук, как дорогого гостя. Из далёкой солнечной страны. Люмин встречает их в медицинском халате. Повзрослевшая, окрепшая и всё же благодарно голову чуть склоняет. Солдаты разбредаются по базе, отделениям, знакомятся с хирургами, шутят громко и безостановочно, поддерживают, как родных братьев. А девушка с шрамами меж бедёр зашивает ему плечо, позволяет Чжун Ли остаться и под руку говорить. Они делятся основными новостями, продвижением красной армии. Гордятся — по голосам слышно. Чуть понижают тон, когда замечают, что Аякс уснул от усталости. Старший остаётся натирать тряпками, обработать мелкие ранки. Спрашивает Люмин осторожно о прошлом, видно, что рассказывать не хочет, однако аккуратная пара фраз слетает с языка. Война — говорит, добавляет ещё тише «дело такое». — Наших не боюсь, — заверяет, выжимая тряпку от крови, опускается на колени, полы намывает, а ведь гордая такая, и потому не стесняется грязной работы. Чжун Ли кивает, спешит переменить тему на более мягкую, спрашивает про родных, брата-близнеца. Они делятся воспоминаниями, но после раскрывшаяся девушка задаёт один провокационный вопрос. Ответа не нужно по застывшим губам всё видно. — Не смотри так, будто меня убить собираешься. Я не стану болтать, да и по вам видно, ты так на него поглядываешь, тут только слепой не заметит, — фыркает открыто, утирая пот со лба, подкидывает моющее средство в руки капитана, которому в общем-то заниматься подобным стыдно, но солдаты лишь вдохновляются тем, что их лидер не задирает нос, а встаёт на колени вровень с остальными. «Это тоже работа» — говорит спокойно, непоколебимо. Отказываться от диалога с Люмин совсем не хочется. Ему и так мало с кем можно было говорить открыто, а здесь старая знакомая с пониманием в глазах. — И если читать некоторые, — тон понижается, девушка почти шепчет, наклоняясь лицом к лицу, — зарубежные статьи, то там говорят это нормально. Не отклонение в смысле. Так что ты не бойся. — Да я и не боялся, — Чжун Ли легко жмёт плечами, с усилием оттирая пятно, — история так же говорит. Люмин задумывается на пару минут, мычит понятливо, явно вспомнив что-то, решает уточнить: — Твоя родина, да? Капитан улыбается вместо ответа, довольный разумом собеседницы, перевязывает пучок длинных волос и вновь интересуется её мнением, видно, что девушке это приятно. Ещё раз убеждаться, что в мужских глазах она не объект, а полноценная личность. Интересная. — Вы ещё не..? — замирает на несколько секунд, вглядываясь в золото рядом. — Нет-нет, как только, — Чжун Ли спотыкается, в момент поправляется под тихий смешок, — как только война закончится. — Совесть не позволяет? — посмеивается. — Обстоятельства, — увиливает капитан. — Тогда у меня есть кое-что для исправления части ваших «обстоятельств», — Люмин загадочно прикрывает глаза, но моментально сменяет тему, заслышав шаги главного хирурга. Девушку вызывают в операционную. Удивлённый мужчина пожимает руку Чжун Ли, присевшему на корточки с грязной тряпкой у сапогов. Ему дают уже новую напарницу, но та лопочет больше о больных. Много узнаёт, сохраняет в памяти, чтобы после пересказать любопытному до всего Аяксу и всё же спешит найти фельдшера. Помощь ему и правда нужна, а то что вкладывается в ладони, сложенные лодочки, стоит жизни. — Откуда..? — вопрос неверующий в своё счастье. — Меньше вопросов, больше действий, — Люмин машет на него рукой, мол, спрячь быстрее, — если кто-то это у тебя найдёт — крышка. — Вот ещё, — в руку ложится пачка кондомов и маленькая баночка вазелина. — Если кто-то спросит зачем тебе косметический вазелин, скажешь, что я забыла. — Вообще, спросить не должны, здесь недалеко от части есть такое особенное заведение, где солдаты развлекаются. Сам понимаешь, — получает кивок и продолжает, — по правилам это всё, разумеется, нельзя, но фактически существует. Смотри, чтобы твой Аякс случайно не забрёл куда не надо. Наказывают, что надо. Капитан хмыкает, пряча все прелести в нательных карманах, отвечает с железной уверенностью: — Не зайдёт, он парень не глупый. — Спорно, — Люмин скрещивает руки на груди, хмыкает открыто. — Безбашенный, но не глупый, — Чжун Ли улыбается мягко, отцовской нежностью к дорогому дитя. — С этим ещё можно согласиться, — фельдшер смягчается, позволяет сесть на собственную постель и отходит заварить им чая. Кипяток жжёт кружки, об них греются пальцы. Столько историй уходят в картонные стены маленькой комнатки, давно минуло полнолуние, девушка засыпает в своём кресле. Чжун Ли деликатен, когда поднимает притихшее тело и укладывает на постель, раздевает до исподнего, складывает рабочую форму аккуратной стопочкой. Накрывает одеялом до самого носа и малось любуется нежностью девичьего лица, смахивает волосы, залезшие на лицо, благодарит за всё в благодати ночи. Главный хирург думает вполне определённые вещи, замечая капитана, выходящего ночью из личной комнаты Люмин. Лишь просит с ней поосторожнее, его заверяют, что он в курсе и всё в порядке. Обмениваются истинно дружеским рукопожатием. Аякс ворочается во сне, обнимает одеяло, заменяя им тепло дорогого сердцу человека. А Чжун Ли поджимает губы в необъятности своей любви и осторожно укладывает рядом, позволяя наконец обрести чёткий ориентир и крепкое плечо под мягкой щекой, усыпанной веснушками. Всё будет хорошо — на устах и в голове. Смеживает веки, заполняет тело запахом его личного солнца до предела. Годы льются водными потоками, переливаются морскими драгоценностями в юношеских руках. Аякс не может уснуть в нетерпении, он потратил несколько часов на то, чтобы убедить капитана: «Дата сменяется ровно в полночь, так почему вы мне снова отказываете?». Раздражённо, даже капельку зло, но в большей степени обиженно. Солдат не был готов ждать ещё целые сутки, праздновать собственный день рождения в ужасном предвкушении дожидаясь вечера. Чжун Ли пошёл на уступки. Нервничали оба, но держались ровной грудью, стараясь не выдать внутреннего состояния, хотя мальчишка вполне явно млел под прикосновениями, выгибался, поддавался навстречу, ластился на манер домашнего кота. Руки мужчины приглаживали медные вихры, губы целовали смазано по виску и щекам. Говорили вполголоса, боясь спугнуть собирающуюся сладкую атмосферу. Горела керосинка на столе, капитан раздевал совершеннолетнего юношу. Одежда сбивалась беспорядочным комком на подставленном стуле, ни у кого не было желания отвлекаться на уборку. Да и как можно? Перед глазами нежность оголённого тела, плавные изгибы, выступающие рёбра, тренированные мышцы. Так напрягаются стоит коснуться, но Аякс расслабляется спустя мгновение, льнёт сам. Под рубцеватыми пальцами кубики пресса, мальчишка краснеет от всплывшего желания, поднимает глаза на старшего, немо вопрошая, тот лишь усмехается, подталкивает вперёд, так что солдат падает носом в ремень армейских штанов, медленно проводит языком вверх, очерчивая контур, вновь спускается вниз, лезет холодными руками под жёсткую ткань, расстёгивает исключительно зубами, долго пыхтит, мучается, но стоит предложить помощи, как волком смотрит. Аякс едва дышит, касаясь кожи, моргает пару раз, будто впервые видит голое тело, отходит лишь, когда руки капитана снова направляют его. Он пахнет хозяйственным мылом и той дрянью для чистки сапог, мальчишка неумело целует у основания, морща носик от смешивающихся запахов. Так странно, Чжун Ли не удерживает, лишь внимательно наблюдает за путём изучения юноши. Тот всматривается в бугорок на выбеленной ткани белья. — У тебя тоже такой есть, — не сдерживает смешка. — Нет, — Аякс уверенно покачивает головой, только когда капитан откровенно смеётся, понимает, что сморозил и, покраснев до самых кончиков ушей, возражает, — то есть да! Но не такой. — А какой? — Чжун Ли прикрывает нижнюю часть лица рукой, чтобы совсем открыто не улыбаться. — Меньше, — солдат возвращается глазами к плоти в своей руке, не сильно возбуждённой — в книжке, подаренной Люмин не было ничего про прелюдии. Они знали только, что при сексе нужно раздеться, это и делали. — Вам вообще, ну, нормально? — Мне? О, да, — капитан ещё немного посмеивается, еле скрывая благоприятное расположение. Как тут не улыбаться, когда его милый Аякс реагирует подобным образом? Категорически никак. — Я слышал женщины жалуются на маленькие размеры. Я буду первым, кто пожалуется на большой, — рыжее чудо чешет затылок, склоняя голову под разными углами, рассматривая, разглаживая складки кожи, от чего Чжун Ли слегка ведёт, руки особенно сильно впиваются в постельное. — Если делать, как вы мне объясняли, то мои шансы, давайте честно, стремятся к нулю. — Глаза боятся, а руки делают, — Аякс поднимает на него полный кошмара взгляд и с этими распахнутыми глазами мотает головой. В них сияет отблесками от лампы надпись «не впихнём». Чжун Ли откровенно хохочет, откидываясь на спинку кровати, возлюбленный пихает и бьёт его подушкой, больше ужасно позабавленный, чем смущённый или испуганный. — Ну правда, капитан! — он сам заливается, рушась волной на чужое тело, укладывает подбородок на ключицы и заглядывает в золотые омуты, делая щенячью мордочку. — Не боись, казак, атаманом будешь, — Чжун Ли вздыхает полной грудью, успокаиваясь, приводя мысли в порядок и, придерживая за плечи, усаживает юношу на свои колени. Тот ещё в штанах, но уже без верхнего. Осталась только белуга. Тряпки слетают на всё тот же стул, Аякс заметно зажимается, но то лишь до первых поцелуев, которые покрывают каждую клеточку тела, капитан губами образует складку кожи, прикусывает, оставляя яркие следы — засосы. Солдат всем телом вздрагивает, в миг ослабшими руками цепляется за размах плеч, обнимает бёдрами за талию, садится совсем в плотную, увлекая в череду сладких причмокиваний — слюна смешивается у краешков, тут же будет слизана. Чжун Ли показательно глотает, наслаждаясь распахнутыми океанами, румянцем, ядом расползающимся по коже пятнами. Плечи, немного грудь, даже шея. Насколько же он прекрасен. Мужчина лелеет своё солнце, меняет позицию — теперь он нависает над жертвой, доводя поглаживаниями до первых несдержанных стонов. Сосредотачивается на затвердевших в прохладе комнаты сосках. Скручивается меж пальцев, покусывает, Аякс струной дрожит, хватает воздух ртом, не может двух слов связать, доверяется в всём партнёру. Чжун Ли разогревает меж пальцев вазелин, подхватывает юношу под коленки, заводя их к груди, будто на гибкость суставов проверяет, на деле открывает себе доступ к раскрывшимся ягодицам. Его чудо помогает, удерживая руками, но половиной лица давно в подушке — слишком стыдно это. Ещё и глаза в глаза смотреть. Невыносимо. Настраивает дыхание, явственно ощущая себя в бою, мышцы рефлекторно поджимаются от прикосновений, но капитан слишком умел, любой ему поддастся — Аякс себя так убаюкивает, позволяя вылизывать нёбо, обходить ряды зубов, пока в узкое колечко вводится один палец. Уже неприятно, солдат сравнивает его с диаметром члена и ужасается. Но с импровизированной смазкой постепенно идёт всё легче и легче. Тело расслабляется, свободная рука Чжун Ли неустанно массирует бока, проходится по груди, целуя следом за прикосновениями. Переходит на нежные бёдра, кусает розоватую кожу. Не до крови, жалко его такого — нежного; пальцы на ногах поджимаются. Совсем ещё юный в его сознании, грешно, но уговор таков. Капитан проводит языком вдоль, останавливается у шва между ног, касается губами без раздумий, продолжая ритмичные движения внутри. Маленькая амплитуда, неспешность. Аякс тихо мычит, прикрывая ладонью рот, огонь расплескался по подушке. Красив до безумия, поцелуи ложатся второй кожей. Сверху вниз и снизу вверх. Подхватывает головку члена, коротко чмокает без стеснения, пока Аякс его коленями душит и кричит так, что приходится заткнуть новым особенно хорошим движением. Мальчишка притих мгновенно, прислушался к внутренним ощущениям. Напряжение собиралось внизу живота, тянуло противно, заставляя подмахивать бёдрами навстречу. Хотелось ещё, он начинал возиться, пока не решаясь вслух требовать. Скользил по простыне, верх, вниз, вправо, влево. Пытался найти то, что мог просто попросить. Чжун Ли слишком забавляло то, что он видел, потому медлил невозможно, продолжая нежить. Это всё равно пойдёт на пользу — у них целая ночь, спешить попросту некуда. Особенно с таким. Хотя Аякс бы уверял, что всё вытерпит, ради него то, что ему кровь, что пот. Но так не хотелось, тёплая шершавая ладонь задержалась на мышцах пресса, провела с нажимом, пока в анус с внимательной осторожностью вводил второй палец. Вот тут было уже не так весело. Мальчишка жмурился, дышал через раз, сводил брови к переносице, пытаясь отделить приятное от боли. Капитан старался отвлекать лаской прикосновений, целовал бесконечно, увлекал губы, сплетался языками, посасывая его. Аякс поддавался, заметно опадали плечи, разводил ноги чуть шире, опускаясь до костяшек. Толчок, ещё. Он тихо постанывал, всё равно отворачиваясь в подушку, прикрываясь медью кудрей, но заметно скользил навстречу, желая больше, совсем немного. Страшно было — то в сжатых пальцах, во взгляде его вопрошающим немо. Чжун Ли целовал прикрытые веки. С ним... с ним ничего не пугало больше. Растяжка долгая, почти мучительная, ленивая и тягучая, как застывшие поцелуи на губах. До сих пор мокрые, на боках ощущений его ладоней. Приятно. Тишина обнимала, внизу приглушённое хлюпанье, горячее дыхание. Капитан проворачивает пальцы под всеми возможными углами, раздвигает на манер ножниц и снова всё повторяет. Вправо, влево, поворот, приникнет языком, ублажая скромно и неумело, но ужасно старательно. Аякс не разбирался, чтобы обвинить в неумении, сам заводился так, что вело неприлично. Взгляд мутный, ресницы трепещут, руками простыню в комок сбивает, по матрасу бьёт, закусывая кулак до красноты, лишь бы не скулить совсем откровенно. Сжимает партнёра в ногах, выгибается резко, мечется, пытаясь то сбежать, то прильнуть ещё сильнее. Мысли выбились из головы совершенно, были только эти оглушающие звуки и вздохи снизу. Чжун Ли коротко набирал воздуха в лёгкие и снова опускал голову. Слишком. Этого было так много. Юное тело изнемогало. Свободная рука легла на возбуждённую плоть, огладила выступающие венки, сосредоточилась на покрасневшей головке. Такой же цвет заливал щёки парня, он их прятал, смущался, закрываясь. Чжун Ли подбрасывает вверх, заставляет вцепиться в изголовье кровати, чтобы хоть как-то удержаться на месте. Движения синхронные, это выводит на новый уровень, Аякс запрокидывает голову, едва не воет, поддаваясь вниз, затем вверх, чтобы прочувствовать мозолистую ладонь лучше. Она трогала там, где никто никогда не касался его. Это сводило с ума. При мысли, что это его капитан, его глубоко обожаемый капитан, юноша совершенно терял голову. Он изогнулся дугой, сжимая Чжун Ли мёртвой хваткой. Изливался медленно, дрожа неприлично сильно для солдата. Мужчина помогал остаточными движениями, тут же поймал белёсое в тряпку. Знал, что так будет, подготовился. Аякс скупо отреагировал, проводил возлюбленного взглядом, покрытым пеленой, и закрыл глаза вовсе, возвращая в тело силы, настраивая дыхание. Вздрогнул только, когда по поджатому животу прошлась мокрая тряпка. Чжун Ли заботлив, всегда таким был. Ласковый — целует в висок, отводя мешающие взмокшие пряди. Садится около, любуется открыто, пока младший к нему жмётся, на себе тянет. — Капитан, — голос осипший, хрипловат, — а как же вы? Я могу что-нибудь сделать? — Подожди немного, — его тон мягкий, даже малость слишком. Ложится всё же, обнимает поперёк груди. Непривычно, стыдно немного, но Аякс, его голый Аякс, прижимается, льнёт к рукам. — Вы ведь растягивали меня не для того, чтобы в обнимку заснуть, — журит, получая тут же по носу. — Тебе не много будет? — старческие повадки в нём можно прочесть слёту. — Мне пока мало, — фырчит, пропускает чужое колено между ног, притирается, не страшась испачкать предэякулятом, растёртым вазелином. Наглый, знает, что наказания не последует. Чжун Ли оттягивает волосы у корней, кусает выступающий кадык, переходя на шею. Так резко, что дыхание захватывает, Аякс в миг теряет спесь. — Я умею быть не только нежным, — рокот возбуждения адреналином расползается по венам, попадет в кровь. Глаза горящие, губы облизывает. — Капитан... — сорвано, сглатывает ком в горле, продолжая, — вы можете. Я — ваш. Так легко было отдаваться в его руки, страх забылся за крепкой дубовой дверью. Это его Чжун Ли с милым рокочущим «р», если он хочет, Аякс готов. Сделает всё, чтобы не загадали тонкие бледноватые губы. Такой он... расслабленный после оргазма, нежный и обжигающе горячий внутри. Мужчина прижимается к бедру ощутимым бугорком, даёт понять, чего на самом деле желает, и ловит очередной кивок. Смиренный, улыбчивый. Долгие секунды в глаза смотрит, гладит большими пальцами по щекам, чмокает в губы привычным жестом надежды. — Если тебе будет хоть немного больно, ты сразу же меня остановишь, — Аякс так безмятежен, что есть веские сомнение на счёт его понимания. — Да, капитан, — лёгкий, как ветер, щурится, немного возится, ложась обратно на спину. Он ожидает такой же позиции, но видит, как старший качает головой. Удивляется, слушается, переворачиваясь. Его ставят на колени, руки на локтях, под живот подушка, чтобы не устал сильно. Почти готов возмутиться, что испачкает наволочку, но Чжун Ли рукой махнул: — Запасная есть. Специально. Фыркает, довольный только тем, что теперь его лицо надёжно скрыто. А сама поза... стыдливая. Пальцы тазобедренных косточек касаются, разогревают в руках тот же вазелин, шуршит простыня под движениями. Аякс старается ровно дышать, он верит ему, верит безоговорочно и сильно. А значит его страх глуп и опрометчив. Глаза полуприкрыты, картинка размыта, Чжун Ли отводит одну из ягодиц в сторону, снова входит пальцами. Юноша заметно отклоняется вперёд, затем ревностно обратно, не желая показывать слабину. Пальцы раздвигаются, проверяют то, что и так очевидно. Капитан пробует вставить три и, когда окончательно убеждается, что они проходят без лишней боли, всё же отпускает. Медлит ещё почему-то, нижний слышит только, как что-то растирают. Все его предположения слишком пошлые, а спросить времени не хватает. Он уже скользит головкой между. Это... было немного слишком. Аякс задерживает дыхание, сердце пробивается сквозь рёбра, его пульс такой громкий в ушах. Он там... крепкий и большой. Одна из рук до синяков сжимают задницу, тепло возбуждения оседает внизу живота, мальчишка нервничает, ёрзая коленями. Точно сможет? Всё же будет хорошо? Анус пульсирует, Чжун Ли раскрывает его двумя пальцами и медленно толкается. Крик глушат подставленные запястья. Младший в них вгрызается со страшной силой, но дышит. Постепенно расслабляются намертво сжатые мышцы, он двигается сам на пробу, жмуриться до искр перед глазами. Тяжко. Руки капитана на его талии, стараются почти гладить, но резковато выходит, дышит шумно, склоняясь к прогнувшейся спине, сцеловывает пот. Глубже, вдох, за ним выдох. Сильнее выгибается нижний, стоны протяжные, пока заглушаемые. Волосы гладит, старается контролировать, хотя безумно хочется толкнуться сильнее, набрать темпа, но стенки плотным кольцом вокруг. Порвёт. Чжун Ли мягко кусает в загривок. Ещё толчок и ещё, самые нежные, которые он сейчас мог. Аякс заметно успокаивается, привыкает быстро к новым ощущениям. Сильный, адаптируется, уже готов просить ускориться, но капитан вдруг снова толкается, наконец, входя полностью. Кислород выбит из лёгких. Юноша оглушительно стонет, цепляясь за изголовье кровати, он раздвигает ноги шире, ложится грудью, дышит ртом, бьёт кулаком по матрасу, его же кусает в следующую секунду. Уверенно произносит одно: — Ещё. И Чжун Ли слушается. Он наращивает амплитуду, всё быстрее, быстрее. Чётко по одной конкретной точке, которая заставляла всё его существо содрогаться, скулить и прогибаться сильнее. За такое зрелище не жаль души. Впрочем, он её из тела выбивал упорно. Протаскивал по постели, сбивал бельё в комок окончательно, отнимал руки от рта, чтобы ловить каждый вздох. Сцеловывает их, слёзы в уголках глаз, кусает косточку плеча и возвращается, ускоряясь вновь, хотя казалось больше просто некуда. Хлюпанье, слышно, как яйца бьются о вход, Аякс тянется закрыть себе уши, стыд накрывает его с головой. Чувствительной головкой проезжается по простыне, поднывает ощутимо. Пальцы тут же накрывают её, и мычание затмевает новая порция стонов, срывающихся на вскрики. Он не знал сколько это продолжалось, чувствовал только, как горит изнутри и снаружи. Сгорает, но кричит совсем не от боли. Его целуют жадно и кусают губы, внутри разливается тепло, и его любимый человек утробно стонет. Аякс опадает без сил, не замечает даже, как сам кончил, видит только, что Чжун Ли быстро обтирает ладонь. Мутным взглядом не разобрать, он останавливается на тёплой улыбке. Мужчина говорит что-то, но сон забирает юное тело быстрее. Сморенный, ему достаточно обнять подушку, чтобы отключиться от этого мира. Дышит размеренно, сопит немного и мычит, дёргая ногой, когда капитан старается вымыть из него остатки спермы. Он скоро бросит это бессмысленное занятие, ведь подопечный наотрез отказывался делать что-либо или, что хуже, просыпаться. Простыню почти чистую жалко было, но продолжать никаких сил. Его оргазм едва не хуже прибил. Чжун Ли садится на край постели, держит рубашку в руках ещё немного, но решает не надевать. Аяксу понравится. Мужичина улыбается незаметно для себя самого, это давно вошло в привычку. Делать что-то такое для него... для своего возлюбленного. Он ложится следом, укрывает обоих по плечи, мальчишка сам собой прибивается к груди, засыпает в сплетении крепких рук. Это то, что держало его здесь, баюкало силу, укрепляло внутренний стержень. Опора и защита, бесконечная любовь к одному ему. Поцелуй в лоб, пожелание спокойной ночи. Чжун Ли забывается мирным сном. Не окончена война, рассвет подбеливает кончики волос. Стройный юноша чистит ружьё, перепачкан в саже по локти, но не теряет сосредоточенности. Ему было двадцать тогда, на теле прибавилось шрамов — следов боевого опыта. И в постели был ярче солнца в зените — умелый, бойкий, резвый до одури. Не уставал, казалось, совершенно. Питался умеренно, за дичью в лес ходил, тренировался так, будто завтра решающий бой. А может, прямо сегодня ночью. Он был готов. Новости лились одна за другой. Громкие, закаляли сталь. Письмо от матери хранил в нагрудном кармане. Когда проходили границу, впервые встал на колени. Перед могилой отца, отдавая последнюю честь, извиняясь, что тогда его не было рядом. Он клялся защищать семью, клялся в верности перед победой их народа. Знал, что наступит, над этой слепой уверенностью смеялись бы боги, но юноша держал голову упрямо ровно. Идеально прямая спина, вызубренная осанка, походка летящая, не потеряла устойчивости. Он пригибался к земле в окопах и скакал лучше лесной живности, когда за жизнь цеплялся, рвал форму СС. Позади длинный ствол ружья охранял тонкость фигуры. Это был его капитан. Мужчина, которому он готов присягнуть отдельно. Только ему. Глазам, литым из чистого золота, прядям, что спелые каштаны. Плечи широкие, в них можно забыть обо всём и растерять силу, поддаваясь ласке прикосновений. Бессчетные ночи вместе провели, никто уже не смотрел, принимали молчаливо, как данность, а новенькие жаловались до тех пор, пока не лицезрели дуэт на поле боя. Ожившую резвость в человеческом теле и строгость линий, уверенность в каждом движении, расчет. Они работали слаженно, шаг за шагом за границей своих земель. Там было чуть хуже, сложнее, но они продолжали шагать, пока милый юноша с румянцем на щеках скупо жаловался на редеющий лес. Ему не хватало их елей, их снега по пояс. Зима скатывалась на убыль, смело раскрывала двери весна. Большая ладонь по плечу хлопает, низкий бархат обещает, что скоро они вернутся, и мальчишка верит, позволяя усмешке заполнить губы. А вернулись они и правда скоро. Кричали гимн, летели шапки в воздух. Трубил весь мир о победе. Аякс висел на его груди и целовал при всех, едва ли кому-то было до них дела, а кому было — те знали. Смеялись и фыркали только, били по спине по-дружески, говорили, говорили безобразно сбивчиво, обнимались с незнакомцами. Они смогли. Срывали голоса, разбивались в небе фейерверки. Тесно в толпе и горячо, оглушительно громко. Он назвал это счастьем, позволил себе слёзы, позволил смотреть на Чжун Ли таким. Откровенным в своих признаниях, откровенным в желаниях. Поехать домой и только домой, познакомить с семьёй, обнять наконец мать и младшеньких. Его родных, таких любимых, о, он скучал, съедая себя изнутри порой. Тосковал безумно в чужих местах, на одном лишь человеке держался. Судьба берегла. Его стан закалила, отточила движения, чтобы повзрослевший мальчишка мужчиной шагнул за порог старой избёнки.