Apocalypse

За окном сверкнула молния и тяжелый раскат грома разнесся по округе, заставляя вздрогнуть. Ливень захлестал по черепице и Гилберт блаженно вздохнул, когда гул с улицы перекрыл рычание с первого этажа. Оно пыталось достать его, костлявыми пальцами скребясь в двери и издавая холодящее душу булькающее ворчание. Оно смотрело бледными глазами куда-то сквозь, но кидалось вперед в своем безудержном желании обглодать его кости. Гилберт осторожно расшевелил угли в камине и откинулся на матрац. Облачко пыли вылетело из-под его головы и в свете огня, в треске дров, он впервые почувствовал, что может расслабиться. Лежа на дырявом матраце, в окружении пыли, в незнакомой комнате незнакомого дома, он ощущал ползущее по телу тепло. Плечи расслаблялись, напряженные от бесконечной работой руки приятно ныли, и вздувшийся живот, впервые за два дня получивший что-то большее, чем ничего, довольно урчал. Бах! Гилберт вскинулся, распахнув глаза. Снизу что-то зашумело, упало, глухо ударившись. Рычание возобновилось. Гилберт и сам был готов зарычать от досады, беря в руки биту. Этот вечер слишком прекрасен, чтобы просрать его. Он поежился, выйдя из комнаты и ощущая лижущий кожу холод. На улице бушевал шторм и ветер теребил занавески через открытые окна, а на полу уже собрались лужи. Вспышки молний пару раз осветили коридор, молчаливый и темный. Он будто ждал чего-то, затаившись, как хищник поджидает жертву, и Гилберт еле подавил в себе желание развернуться и уйти. Он щелкнул фонариком. Луч света вылавливал из темноты разбросанные вещи, выпотрошенные шкафы и комоды. Подтеки крови на ковре, ведущем к лестнице вниз. Перехватив биту поудобнее, Гилберт осторожно выглянул из-за угла. Вид погруженного во тьму холла заставил что-то мерзко зашевелиться у него в животе. Было ли дело в кровавых пятнах или в покосившихся фотографиях, висящих на стене, откуда на него смотрела не к месту счастливая семья, но он почувствовал подступающий к горлу ком. Его колени дрогнули, когда он вспомнил, что в доме не один. Лестница, застеленная ковролином, не издала ни звука, когда он начал осторожно спускаться. Одна ступенька, две, три. Скрип.  Гилберт замер, словно животное, почуявшее опасность, и в наступившей тишине от напряжения зазвенело в ушах. Он чувствовал как быстро бьется собственное сердце и с каждым ударом тело подпрыгивало вместе с ним. Ничего. Ничего не случилось. Ожидание пугало больше всего и через некоторое время, восстановив дыхание, Гилберт осторожно двинулся вперед. Из-за каждого угла, каждого поворота он ожидал опасности, а закрытые двери обходил с осторожностью лесного оленя. Сердце пропустило удар, когда он случайно наступил на собачью игрушку. — О Господи… — вздохнув, Гилберт толкнул ее носком ботинка, — О Господи! Он дернулся и время будто замедлилось. Всего на мгновение, но он сумел разглядеть в узком проеме худощавую фигуру, держащую что-то в руках. Всклокоченную, с таким же фонарем, как и у него, фигура дернулась в ответ. Секундой позже он понял, что это всего лишь отражение, но адреналин продолжал течь по венам. Он приложил руку ко лбу, смахивая испарину, и ощущая легкую тошноту. В этом новом мире пора бы привыкнуть к бесконечным стрессам, но иногда он ощущал себя на грани. Чтобы хоть как-то развеять обстановку, Гилберт покрасовался перед зеркалом. В свете фонаря его лицо приобретало острые черты, так что он не был уверен, действительно ли впавшие щеки и круги под глазами были реальностью или это всего лишь игра света и тени. От позирования его отвлекла возня. Тут же подобравшись, Гилберт глотнул воздуха, прежде чем осторожно толкнуть ближайшую дверь. Скрипа не было, и никакой монстр не выпрыгнул из темноты, но в нос ударил сладковатый удушливый запах. Сладости, цветы или канализация — все это меркло перед запахом разлагающейся плоти. Чавканье и хрипы доносились из темноты. Луч света успел выловить костлявую фигуру, склонившуюся над чем-то, остальное Гилберту было не важно. С характерным треском бита расколола череп. За месяцы скитаний он научился разделять людей на «до» и «после», и бледная женщина со ломанной шеей и выцветшими глазами была из последних. Так что он замахивался вновь и вновь, пока хрипы не сменились на чавкающий звук намотанных на гвозди мозгов, а собственное дыхание не сбилось, будто он пробежал марафон. Закинув голову и шумно выдохнув, Гилберт прикрыл глаза, слыша в ушах биение собственного сердца. Каждый раз это было несравнимое ни с чем чувство. Так много черепов было проломано его руками, что он уже сбился со счету, и все это — лишь капля в море. Дождь продолжал барабанить по крыше, когда Гилберт поднялся в свою комнату. Тепло окутало его, словно пуховое одеяло, и от вида ошметков чужой плоти, свисающей с биты, он лишь брезгливо поморщился. Теперь ничего из вне не могло помешать ему наслаждаться спокойствием, но от мыслей избавиться было не просто. Он достал из рюкзака пухлую тетрадь, половина надписей в которой расплылась от встречи с водой, и прикусил кончик карандаша. «День 739 (наверное). Я на окраине Форста, скоро пересеку границу с Польшей. На улице буря, так что укрылся в чьем-то доме. Убил одного ходячего. Здесь такая же разруха, как и везде, но я нашел банку собачьего корма (выглядит как полное дерьмо и на вкус такое же) и веревку. Мыла, к сожалению, не было, и я сейчас не про желание удавиться, но можно и так, если я не избавлюсь от вшей. Господи, я не мылся уже месяц и чешусь как псина. Надеюсь, в Польше получится найти коммуну». Гилберт осторожно перелистывал слипшиеся страницы, пока не дошел до самого начала. *** «Берлин. Еда закончилась два дня назад, но я не могу выйти в магазин. На улице постоянная стрельба и крики, я видел несколько тел прямо посреди дороги. Так странно осознавать, что ни полиции, ни скорой нет до этого дела; полиции и скорой вообще больше нет. В угол соседнего дома врезался грузовик, повсюду был огонь и даже пожарные не приехали. Я видел как за ближайшими высотками полыхало пламя, повсюду были вой сирен и крики. Связи нет. Мой телефон разрядился, а в телевизоре только помехи. Я поймал какую-то частоту на радио, где правительство продолжает говорить, что все под контролем и нам всем просто нужно не разводить панику и сидеть дома. А я не могу сидеть дома. Я хочу есть.» «День 1. Я хотел отварить немного зерна, которым кормлю Гилберда, но оказалось, что в кране нет воды. И свет пропал. Какого черта?» «День 2. Какой-то странный парень шел посреди улицы. Черт, он был весь в крови и его нога… он просто волочил ее. Он ранен? Я уже открыл окно, чтобы предложить помощь, но тут какой-то мужик выскочил из супермаркета и выпустил в него всю обойму. Выстрелы гремели на всю улицу, и я даже не понял, что происходит. Этот чувак просто стрелял в него, а тот парень продолжал идти, как будто ничего не происходит. Я не знаю, что случилось дальше, потому что стрелявший просто убежал, а парень пошел за ним. Что это было?» «День 3. Больше не слышно ни криков, ни стрельбы. Где-то там они еще появляются, но возле моего дома тихо. Меня тошнит от голода и от одной только мысли о еде я готов забрызгать всю слюнями. Ближайший супермаркет прямо под окнами, и я думаю, что сейчас лучшее время. <…> О господи-господи-господи! Охренеть. У меня трясутся руки и я все еще боюсь даже вспоминать о том, что там было. Я спустился вниз, к магазину. Не знаю даже, у меня было всего двадцать долларов и я надеялся, ну, купить чего-нибудь дешевого и чтобы этого было много. Может быть крупу, макароны, консервы, да что угодно. Это глупо, конечно, но я также взял с собой биту (сейчас это не кажется мне глупым), просто на всякий случай. Не знаю, но если бы все это оказалось лишь глупым розыгрышем, то я бы сказал, что просто очень люблю бейсбол и поэтому пришел в магазин с битой. Так вот. На улице было жарко и еще я заметил кучу ворон, круживших прямо над городом. Это было так зловеще. Сначала я подумал, что супермаркет не работает, потому что света не было, но оказалось, что двери открыты. Внутри было темно, а полки перевернуты. Продукты валялись прямо на полу, повсюду были мухи и овощи начали гнить. Это должно было отбить мой аппетит, но как только я увидел стенд с шоколадом, то принялся есть его прямо там. Наверное, я съел четыре батончика за раз, кидая обертки прямо под ноги (там было супер грязно еще до меня, так что…), пока не заметил кое-что, что заставило меня подавиться. Шоколадный ком встал посреди горла. Я увидел кровавый след, ведущий в подсобку, как будто кого-то волокли. Нет, серьезно, это было как в тех фильмах ужасов, когда герой начинает идти по следу, открывает дверь, а там… ну, в общем, я тоже пошел. Ручка тоже была вся в крови, так что я буквально взялся за нее двумя пальцами, чтобы не касаться грязных мест…  [неразборчиво] …и оно начало идти ко мне. Я не очень хорошо помню, что было дальше, но уверен, что эта хрень будет сниться мне в кошмарах. Мое сердце как будто упало в живот и начало делать кульбиты, а колени подкосились. Было страшно даже отвести взгляд, потому что я был уверен, что оно кинется на меня как животное, если я сделаю это. И тем более бежать, повернувшись спиной. Я не знаю, я просто замер как чертов олень посреди дороги. А потом оно споткнулось, упав прямо передо мной и я увидел как несколько зубов прокатились по кафелю, выпав из чужого рта. В тот момент я выдохнул, осознав, что все это время не дышал и бросился к дому. Не помню, как взлетел по лестнице, но семь этажей пролетели под моими ногами в один миг. Я. Не знаю. Что. Мне. Делать.» «День 4. Гилберд умер.» «День 5.» «День 6. Я адски голоден, но от одной только мысли о еде вспоминаю ту штуку из супермаркета. Я снова начал бояться темноты».  «День 7. В подъезде кто-то скребется. Я узнал этот звук, оно рычит так же, как тот парень». *** Гилберт усмехнулся, аккуратно перелистывая дальше. Иногда его почерк скакал, превращаясь в неразборчивую тарабарщину, а в другой раз буквы объединялись в тщательно подобранные слова, когда дни были наполнены спокойствием. *** «День 21. Прощай, Берлин». «День 56. Мне пришлось сделать это. Я не хочу себя оправдывать, но тот парень пытался отобрать у меня еду. Он наставил на меня пушку. Я просто проходил мимо и не хотел проблем. Господи, у меня была всего пачка печенья и две банки консервов. Я просто толкнул его, когда он отвлекся, а там был камень, и ходячие оказались совсем близко к нам… Я взял его пистолет, но в нем не оказалось патронов». «День 137. Я наткнулся на группу людей, что шли из самого Бранденбурга. Они сказали, что в Польше есть укрытие». «День 144. Пришлось оставить Мэри и Кристофа. Я знаю, что случается, когда ходячий тебя кусает, и Мэри уже бьется в лихорадке. Кристоф решил остаться с ней, а мы идем дальше». «[неразборчиво, бурые отпечатки пальцев] …Кристин прострелили живот, она была на седьмом месяце. Я не знаю, где Филипп, но кажется он тоже погиб в перестрелке. Еще двое из наших сбежали. Не знаю, где я. Тут темно и слышно шум реки. Нога болит, видно кровь, но рассмотреть рану смогу только утром». «День 254. Огромная стая ходячих заняла мост, я не знаю, что делать» «День 379» «День 468» «День 595» «День…» *** Гилберт закрыл тетрадь. Мысли о пережитом тяготили его, заставляя сжимать виски от начавшейся мигрени. Вечер без сомнений был испорчен, да ну и черт с ним. Он упал на матрац, растягиваясь во весь рост и видя вспышки света за закрытыми веками.   Утро встретило его шумом листвы и сыростью. Воздух был влажный, терпкий, и Гилберт поглубже зарылся носом в плед. Камин давно потух, так что вместо успокаивающего треска он слышал бесконечное чириканье за окном, что заставило его окончательно проснуться. Он сел, прогоняя остатки сна. Вчерашней бури будто и не было, и только большие лужи и сломанные деревья напоминали о ней. На улице клубился туман, причудливо танцуя на солнце, и утренняя роса поблескивала в заросшем саду.  На завтрак снова было ничего и Гилберт спустился вниз, на всякий случай вооружившись битой. Вчерашний труп так и остался лежать в ванной, так что он, отложив оружие, принялся обыскивать кухню. Он открывал шкафы, стеллажи, вытряхивал ящики. Ничего. В холодильнике иссохло одинокое яблоко, покрывшись мхом, стены оплела паутина. Под ногами хрустнули осколки стекла из выбитого окна и Гилберт высунулся почти наполовину, наслаждаясь теплом. Взгляд его упал на сад, где ветер танцевал среди крон, и разросшаяся зелень, вьюн и сорняки, уже скрыли под собой некогда аккуратную дорожку. Нечто привлекло его внимание, заставив перелезть наружу. Держась подле забора, Гилберт осторожно подошел к раскинувшейся яблоне. Сейчас, в начале сентября, был разгар созревания и найти нечто подобное было сродни тому, чтобы отыскать колодец в пустыне. Он поднял несколько плодов прямо с земли, наскоро протер о рукав и захрустел, прикрывая глаза от удовольствия. Кисло-сладкий сок собирался на его языке, стекая по горлу, и он чувствовал, будто снова наполняется жизнью. Не то, чтобы он был любителем яблок, и вообще-то по его скромному мнению на деревьях с большей пользой лучше бы сразу росла колбаса, но выбирать не приходилось. Гилберт собрал столько, сколько мог уместить в футболке, края которой он поднял на манер мешка, и вернулся в дом. Он решил остаться здесь подольше, здраво рассудив, что отыскать столь тихое место, скрытое от ходячих и других людей, не так-то просто, да и к тому же он мог питаться яблоками ближайшие несколько дней, взяв остаток с собой в дорогу. Также он обошел два дома вниз по улице, размозжив голову парочке ходячих и устроил спринтерский забег, удирая от стаи бродячих собак. К вечеру следующего дня, когда улицы заполонил стрекот кузнечиков, рядом с камином расположились найденные консервы, горка яблок, моток веревки, порванный плед, фляга с водой и дорожная карта. Уместить все это в рюкзак, чтобы еще и без проблем пройти сотни километров, а то и побегать, было невозможно, и Гилберт уже час мученически вздыхал, пытаясь решить, что придется оставить. Также он разжился новой парой ботинок, снятых прямо с трупа, потому что старые совсем разошлись с тех пор, как он наступил на гвоздь. Уперев руки в бока, Гилберт решил разобраться с проблемой по-взрослому. Eins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, sieben,  Eine alte Frau kocht Rüben,  Eine alte Frau kocht Speck, Und du bist weg!* И стоило его руке указать на плед, выцветший и потрепанный, как снизу послышался топот, хлопок ударившейся о стену двери и чьи-то шаги на лестнице. Гилберт как можно скорее начал сбрасывать вещи в рюкзак, но быстро бросил это дело и схватил биту, готовый обороняться. Это точно был не ходячий, судя по аккуратным крадущимся шагам. Слишком тихим и осторожным для человека, который пришёл, чтобы убивать. Сердце нервно ускорилось, ударяя где-то под горлом от ощущения опасности, которую сопровождало движение. Шаг, шаг, шаг, поворот и тихий скрип перил, снова шаг, шаг… Слух едва позволял уследить за перемещением чужака, пока разум судорожно обрабатывал варианты действий, начиная от выпрыгнуть в окно, угрожая себе свернуть шею не самым удачным приземлением, и заканчивая вариантом встретить пришедшего ударом биты в лицо. С каждой секундой воображаемая стрелка сдвигалась то в одну, то в другую сторону, но резко прекратила своё движение, едва человек остановился прямо перед дверью комнаты. Щелчок дверной ручки и Гилберт подскакивает к двери, делая замах и выжидая. Гость открывает дверь и проходит в комнату, цепляясь взглядом за раскиданные повсюду вещи и припасы, замирая с наклоном головы у потёртого дневника, и Гилберт срывается, опуская биту на чужой светлый затылок. Бита с силой тормозит, едва гость поворачивается, и рефлексы оказываются сильнее здравого смысла. Расстояние между древесиной и чужой головой оказывается критически маленьким, и, наверное, это было бы если не смертельно, то очень и очень больно. — Л-Лютц.? — рвано выдыхает Гилберт, упираясь спиной в стену и скатываясь по ней, едва колени подгибаются. В полумраке не сразу удаётся узнать лицо пришедшего, но спустя минуту Гилберту удаётся сделать это. — Гил, — удивлённо начинает Людвиг, разворачиваясь и от удивления встречи ссутулясь, совсем как нашкодивший ребёнок. — Ты жив, — «…и цел» хочет добавить Гилберт, но натыкается взглядом на крупный шрам, распарывающий брату левую щеку от нижнего века и до подбородка. Даже не хочется думать, что могло бы оставить такую рану. — Ты тоже, — повторяет за ним младший, а затем качает головой. — То есть, я тоже рад тому, что ты жив. — Как ты выжил? — задаёт один из самых важных вопросов Гилберт. В самые первые дни этого кошмара его волновало то, куда делся Людвиг и что с ним стало, ведь утром он ушёл на работу и… И дальше уже были варианты один хуже другого. — Это… — задумывается Людвиг, — долгая история. — Я готов послушать. И Людвиг рассказывает. Начинает с того утра, как он отправился на работу, как на работе начался хаос, и толпа сотрудников в панике метнулась к выходу, в то время как сам Людвиг старался помочь оставшимся эвакуироваться. Потом о том, как чуть не поймал пулю в голову от нервного парнишки с пистолетом, у которого дрожали руки, но не дрожали глаза. Как спустя пару часов при попытке вернуться домой он обнаружил забитую мусором и машинами дорогу, военных и даже боевые вертолёты. С каждым новым словом Гилберт мрачнел и думал. Самые нехорошие мысли он отодвигал на затворки разума. Незачем думать о том, почему всё это случилось. — …И вот я нашёл тебя, — заканчивает свой рассказ младший. — Что планируешь делать? — Честно говоря я хотел найти группу выживших, может даже какое-нибудь поселение. А ты? — Я хотел уйти подальше от городов. Зомби пусть и опасны, но только из-за своего количества, а у людей могут быть не самые лучшие намерения, так что… Ну… Уйти куда-нибудь в лес? Подальше от угрозы быть убитым за банку консервов. — Тогда я с тобой, — предлагает Гилберт без варианта «нет» и начинает собирать пожитки в рюкзак. — Серьёзно? — Мне надоело быть одному и бояться всего. Мародёры, которым понравится мой рюкзак, зомби, которым понравлюсь я, идиоты, которым я понравлюсь в качестве мишени для тренировки стрельбы… Тем более я целый год тебя не видел, и так просто отпускать не собираюсь. Людвиг кивает, соглашаясь. В принципе, он тоже бы не отпустил, не после стольких дней разлуки и незнания жив ли брат или уже успел стать ходячим трупом. — Тогда завтра утром пойдём. Заодно завтра расскажешь, что произошло за это время с тобой. — Разумеется, — улыбается Гилберт, переводя взгляд с брата в пейзаж за окном. Завтра они постараются покинуть город, а там уже будет безопаснее. Минимум людей, минимум зомби, может даже какие-нибудь дикие животные и заброшенная хижина посреди чащи. Звучит гораздо лучше, чем его предположительный план сидения на пороховой бочке с ежедневной угрозой быть разорванным на части. Или же застреленным людьми, которым доверил спину. Жутко? Жутко. Но с младшим братом уже не страшно. Пора возвращать амплуа сильного старшего брата на место.