Sanctum

«Если в общем понимании я являю лик Бога, то ты, преемница и хранительница всех моих страстей, являешь лик Сатаны. Ты вмещаешь в свой образ всё то, что поныне мне недоступно. Все те радости жизни, которыми вы, англикане, так безудержно восторгаетесь. А я боюсь, словно одно прикосновение может сжечь меня заживо. Не знаю, зачем пишу тебе об этом. Наверно, потому что хочу, чтобы ты меня поняла. Ты верно тогда отметила, Кэтрин, я — трус и диктатор. Но тебя я не могу контролировать в своей жизни, ты не константа. Ты подвержена вечному движению, непрерывному, дикому и яркому, в котором мне, как второму ведущему партнёру, нет места. Хотелось бы мне это исправить? Оспорить собственные домыслы твоим красноречивым опровержением? Бог бы с ним, но это так. С самого твоего отъезда я не перестаю думать о тебе. Хочется лелеять надежду, что и ты точно также нежно отзываешься обо мне в мыслях. Хотя я этого и не достоин». «Ты — молодой американец. Амбициозный, жадный до жизни. Тебе ли прибедняться тем, что ты, Ленни, не сможешь меня удержать, если и правда этого захочешь? Не могу скрывать, мне было горестно и обидно, что наше расставание завершилось лишь поцелуем. Но я не надеялась и на это. Ты — Папа, и никогда об этом не забываешь. И не даёшь об этом забыть другим. Но я полюбила Ленни, а не Пийя 13-го. Что есть не самый страшный грех как обречение себя на бессовестные муки обделения? Твоя религия не может дать на это мне ответа». «У нас случилось два счастья: пришло твоё письмо и Эстер родила ребёнка». «О, дай угадаю: божественное чудо случилось не без твоей помощи?» «Если можешь сотворить Божье чудо своими руками, почему не дать ему случиться?» «Ох, Ленни, я всё больше убеждаюсь, что Бога там нет. Лишь одна голая политика. Но Эстер поздравляю, думаю, она по-настоящему теперь счастлива». «Ты критикуешь мои методы, потому что не понимаешь их. Впрочем, как и все». «Нет, именно потому, что я как раз понимаю твои методы и выбранный тобою путь, я имею полное право их осуждать за резкость. Величие церкви, которое ты пытаешься возродить, граничит с фанатизмом. А ты там главный деспот. Всё ещё не могу забыть, что ты устроил своему лучшему другу детства…» «После такого ты бы не захотела, чтобы я тебя пленил, я прав?» «Если ты можешь предложить только клетку, то да, Ленни, не захотела бы». «Это было необходимо сделать». «Ради чего? Господи, Ленни, какое тебе есть дело до того, кто с кем трахается? Раз ты ни с кем, то и остальным нельзя?» «Только если это не доходит до растления». «Не думаю, что те люди не понимали, на что они шли, когда спали с ним. Другое дело, что никто из них и представить не мог, что ты выкатишь в ближайшее время». «Он умер, Кэтрин. Дюсоле умер. Его убили, а я лишь пытался его огородить от беды. Я просто его предупреждал». «Ох, Ленни… Мне очень жаль». «Я чувствую себя таким виноватым. Как ты думаешь, виноват ли я в том, что случилось?» «Косвенно мы все можем быть причастны к чьему-либо убийству. Но конечное решение принимает всё равно сам человек. Я думаю… Тебе не стоит перетягивать всю вину на себя. Но порицание сексуальных пристрастий — это не выход для очищения рядов церкви. Я не могу отрицать, что ты повлиял на смерть того мальчика, спрыгнувшего с балкона, и своего друга. Вот поэтому, Ленни, ты должен думать, в первую очередь думать, к чему твои решения приведут. Помнишь, ты говорил, человек считается хорошим, когда служит другим? Делает многое во благо других? Вот и подумай, твоё служение кому какое благое принесло. Тогда найдешь ответ, что нужно исправить. И как больше не поступать. Ты умный человек, и я уверена… Ты сможешь в один прекрасный день всё осознать». Последнее письмо Ленни перечитывал несколько раз. Разглаживал трепетно его уголки, вдыхал его запах, на котором отпечатался след французских тяжёлых духов, и представлял, что Кэтрин сидела рядом с ним. Говорила всё это ему в лицо, а не через бумагу, которая не могла передать и толики тех эмоций, которые в неё люди обычно стараются вложить. Говорят, слова несут большую силу. Они могут зародить мысли, а мысли, в свою очередь, могут дать рождение словам. Ленни казалось, что его беседы с Кэтрин уже имели положительное воздействие на него, потому что они просто были. «Ты — не святая и уже даже не монахиня, но сможешь ли ты меня за всё это простить?» «О, Ленни…» Кэтрин зависла с перьевой ручкой над очередным листом, роняя тяжелую каплю раздумий на бумагу. «Конечно, смогу».