Sanctum

И я люблю тебя очень, Мне очень жаль, Что мы умрём. — Он любил вас, Кэтрин, — тихо, словно в утешение их общему горю, произносит монахиня, находясь позади женской фигуры, облаченной в леопардовое пальто. — Я знаю, сестра Мэри. — Кэтрин протяжно хлюпающим носом тянет воздух и понимает, что по щекам текут слезы. И пускай её прекрасное лицо нисколько не изменяется, не омрачается гримасой отчаяния, как у многих, печаль и скорбь написаны на нём более чем отчётливо. Ей было интересно, были ли рассуждения Ленни тогда серьёзными? О семье, о детях, хоть о чем-нибудь? Даже если так, все их возможности уже были упущены. Кэтрин раньше всех поняла, что выход Ленни к людям будет последним на их памяти и в его жизни. Ещё когда он обернулся к ней, улыбнулся кроткой улыбкой и сказал: «Я люблю тебя. Я был глупцом, скрывающим свою связь с тобой от всего мира. Но теперь я хочу, чтобы этот мир узнал — я люблю тебя, Кэтрин». Ленни никогда раньше не говорил словами, что он любит. Он говорил это действиями. Пугливыми попытками держаться подальше и не поддаваться их связи, как если бы она ставила под сомнение его святость. Кэтрин на неё никогда не претендовала и не смела, наверное, отнимать у Ленни возможность войти в ряды святых. Но она более чем уверена, что любовь — не грех, обезображивающий душу и не позволяющий ей после вознестись. Бог создал их изначально с любовью к окружающему миру и друг к другу. Так почему же нельзя любить и его, и ближнего своего? Это не противоречит логике Библии, как и не противоречит природе самого человека. Но Ленни был больше, чем человек, и, возможно, в этом была вся проблема. «Ты будешь жить в ветре. В цветах, в солнце, светящем над нашими головами. Твоё имя останется в вековой памяти, и я рада за тебя, Ленни. Ты вознёсся, став окончательно недосягаемым для всех. Вплоть до меня самой». Кэтрин смахивает слезы и достаёт сигарету. Она прикуривает от зажигалки «Венеция», зажимает ту меж пальцев облаченной в ярко-алую перчатку ладони и выдыхает дым через ноздри. — Как думаете, сестра Мэри, чудо обречено на исчезновение из нашего мира? Или мы убиваем его сами, пытаясь вечно докопаться до сути? — Кэтрин интересуется отстранённо, не сводя глаз с белого гроба. — Пока живы те, кто помнят о нём, я думаю… Нет. Пока есть те, кто принимают его на веру…нет. — Пока есть те, кто верят и помнят о нём, будут те, кто будут пытаться сотворить его своими руками. Будут пытаться его повторить. Я уверена, Ленни хотел вдохновить всех этих людей именно на это. На сотворение чуда… — Кэтрин стряхивает пепел на траву. — Какое он создал сам. Своими руками. Я уверена, Бог даёт нам правильную мотивацию, но всё остальное мы делаем сами. И всё, что сделал Ленни — это сделал именно он. Не Бог, а он. Сестра Мэри скромно понимающе улыбается. — Вы, как и Ленни, убеждены, что вера в себя способна сотворить многое. — Я верю, что люди куют во многом своё счастье сами. Бог нам даёт для этого лишь возможности. Кто-то использует их во благо и правильно, кто-то — нет. Поэтому и в наших бедах он не виноват, а только лишь мы сами. Кэтрин затягивается до фильтра и вдавливает сигарету в землю, которую после кидает вместе с очередной горсткой на гроб. Старинный обряд обязан был оставаться соблюденным. Человек создан из праха и в прах обращается. Однако дух его вечен. Где бы Ленни ни был, теперь он был способен обнять и утешить всех и каждого. Может, от этого что-то перепадёт и ей. Впрочем, как всегда. — Так что Бог не был препятствием ни мне, ни ему. Им являлись только мы сами.