Ах, Арлекино!

По острым иглам яркого огня Бегу, бегу — дорогам нет конца. Огромный мир замкнулся для меня В арены круг и маску без лица. Я — шут, я — Арлекин, я — просто смех, Без имени, и, в общем, без судьбы. Какое, право, дело вам до тех, Над кем пришли повеселиться вы.

***

Предисловие, незаконченное. Вычитать на опечатки. Дать почитать Арсению.

Он смеялся. Смеялся всегда: когда выходил на сцену, когда уставший вваливался в гримерку, когда на съёмочной площадке ничего не получалось, когда на интервью его спрашивали о последних ролях. Смеялся ежедневно, стоило только выйти в люди. И прослыл человеком весёлым, забавным — душой компании, как принято говорить. Казался каждому новому человеку в компании бесконечно счастливым. Да и самому себе в порыве очередного смеха начинал казаться счастливым. Арсений знал, что грустных не любят, не любят и тоскливых. Любят энергичных, живых, умеющих собой заполонять пространство, шутить, развлекать, да и просто становиться точкой притяжения людей. Он это понял, когда ему было девять. В детском саду не дрался за игрушки, не отнимал карандаши и даже доедал кашу до конца. Его не трогали — он не трогал ребят. Воспитатели пытались приобщить мальчика к остальным детям, но тот только крепче сжимал мягкого лисёнка в своих руках, подтягивал лямку комбинезона и усаживался на диванчик с пледом. Особенно ему нравилась тишина тихого часа. Он почти никогда не спал, смотря в окно, выходящее на Невский проспект, разглядывал, как плывут кучерявые облака по бледному небу. И всё представлял, что на этой пышной вате сидят какие-нибудь водители, которые направляют облака в определённую сторону. В старшей группе мама стала забирать мальчика до обеда, и облака кончились. А потом Арсений попал в школу. И школа уже не играла по правилам детского сада. Здесь трогали, и трогали бесконечно много. Лисёнок теперь оставался дома, и первоклассник очень хотел остаться дома. Он не был «не таким, как все», не был выскочкой или занудой, не был даже сыном учительницы, которого все терпеть не могли. Он просто был собой — тем же самым стеснительным Арсением с лисёнком в руках, которого приходилось передавать маме каждое утро перед выходом из дома. А таких не любили. В футбол не играет, сидит где-то на предпоследней парте с Маринкой, у которой белые ленты вплетены в косы, в столовую ходит со своим судочком и никогда не остаётся на продленку. Таких дети не принимают. Начальную школу он никогда не вспоминал. В ней остались неудачные попытки завести дружбу, последняя из которых закончилась просьбой одного из одноклассников «не ходить с ними в боулинг на день рождения Лехи». В ней остались порисованные тетради, за которые главного хулигана класса Даню так и не наругали, в ней остались зелёные коридоры и длиннющие лестницы, и игра «вышибалы» в спортивном зале, которой так боялся этот ребенок. А ещё там была театралка. Та, первая, в которую мальчика отдали родители, чтобы тот «перестал быть таким стеснительным». Он и перестал. А ещё выяснил, что если начать разговаривать «на опоре», как его учили на сценической речи, то люди будут слушать внимательнее, если вникнуть в современную музыку, фильмы и книги — будет о чём поговорить. А если попробовать на злость подростков отвечать улыбкой — они найдут другую грушу для битья. Он быстро стал понимать, когда стоит помолчать, а когда, наоборот, вклиниться в диалог, начал считывать эмоции одноклассников и просчитывать на несколько ходов вперед их реакцию на те или иные слова, начал балансировать на грани приспособленчества и в скором времени, изучив людей и их поведение, умело подбирал свои стратегии общения. Арсений выучился улыбаться и шутить. Он больше не обнимал Лисёнка во сне, больше не просил маму укутать того в одеялко, как только придётся уйти в школу. Мальчик превратился в парня. И вместе с тем голос стал громче, речь увереннее, движения размашистее, осанка ровнее. Он знал, что и когда сказать, знал, как себя повести в той или иной ситуации, знал, как выстроить «дружбу», как ответить на агрессию и как не обижаться на очередные грубые слова. Комбинезон превратился в вельветовые брюки и широкие футболки, круглые очки сменились на линзы, а постоянно смущённое выражение лица — на широченную улыбку. К старшим классам Арсений стал заочным «старостой», тем самым, который имеет со всеми учителями хорошие отношения, договаривается с завучем и директором, неплохо учится, организовывает какие-то праздники в школе, но не носит клеймо отличника. Все обожают, все ставят в пример, осыпают грамотами, закрывают глаза на несделанное домашнее задание и называют «гордостью школы». Эдакий «сын маминой подруги», который и на тусовках «заводила», и в классе является примером для подражания. Он превратился из стеснительного ребенка в открытого молодого человека. Открытого, на первый взгляд. Где Арсений — там вечеринки, где Арсений — там смеющиеся люди, где Арсений — там толпа девочек, где Арсений — там постоянные шутки и улыбки. А после выпускного само имя Арсения стало синонимом слова «балаган». Он — весёлый, он — забавный, он — ничего не стыдящийся, он — оторва, он окутывает каждого невероятной энергетикой. Он — студент театральной академии. А ещё он отыгрывает гордую роль арлекина. Однажды удачно сыгранный образ в одном из студенческих спектаклей въелся во всё его тело, став не просто его частью, а единым целым. Арлекин в пятнадцать. Арлекин в двадцать четыре. Арлекин в тридцать. И по сей день. С такой же широченной улыбкой, с такими же невероятными актёрскими данными, такой же востребованный и до безумия обожаемый публикой. Он смог стать актёром комедии, перебороть ряд обстоятельств, стать примером для множества подростков, метящих в искусство, да и его фамилия в творческих кругах ассоциировалась с блистательной карьерой и таким же блистательным интеллектом. Для родителей сын оказался не просто гордостью, но и большим доказательством, что их деньги и силы потрачены не зря. Теперь этот мужчина преподает в актёрской школе, обучает юных ребят, готовит абитуриентов к поступлению, много хмурится, пугая своей напускной строгостью не только подростков, но и коллег, и продолжает играть в театре, иногда снимаясь в кино. Он — не мировая звезда, и не вычурный Саша Петров, да и на Кинотаврах к нему не подбегают сразу же, как приходится выйти из машины. Красивое точёное лицо с легкой щетиной известно ровно в той степени, когда после очередной хорошо отыгранной комедии обязательно кто-нибудь встретит с цветами у служебного входа, а на улице пару раз за месяц всё-таки выловят для фотографии. На интервью зовут, режиссёры тоже вроде как иногда предлагают роли, бывает даже на шоу какие-то зовут в качестве гостя. Но в целом, популярность остается в той зоне комфорта, когда тебя любят, а ты ещё можешь любить в ответ. Теперь у него квартира на Литейном с пуфиком и пепельницей на балконе. А ещё — самоед по имени Рэй, верно ждущий своего хозяина вечерами. На кухне в холодильнике — сухое вино, купленная готовая еда на неделю. Дома уютно: там свечки, рамки с фотографиями, «Золотая маска», висящая в кабинете, какие-то благовония, мягкий пушистый ковер, виниловый проигрыватель. Ко всему, атрибуты «советщины»: кассеты, журналы о кино 80-х годов и старые дедовские пиджаки. Больше не нужно узнавать актуальные тренды, чтобы было хоть что-то, о чём можно будет поговорить с людьми, теперь вся его жизнь — один сплошной тренд, о котором Арсений Попов вещает в своем блоге. Только пусто. Красиво, пафосно и пусто. Как и в жизни этого мальчика в комбинезоне, прижимающего к себе всё того же Лисёнка. В жизни, где есть только репетиции, сцена, камеры, режиссёры, сценаристы, гастроли и какое-то бесконечное количество грязи и искусственности, на которое Арсений себя обрек сам. Он выбрал быть арлекином задолго до той «роковой» роли, задолго до того момента, когда к нему настолько приклеился образ «актёра комедии», от которого теперь он уже не мог отделаться, из-за которого ни одной драматической роли в серьёзных фильмах ему не предлагали. Арсений часто приезжал поздно ночью, заваливался на диван, даже окончательно не смыв грим, и включал что-нибудь из советского кино на фон. Там — Андрей Мягков и его вечные «Новосельцев» с «Женей», там Саша Демьяненко с его «Шуриком», там Фаина Раневская и её бесконечное «Муля, не нервируй меня». А если переключить канал — там Бурунов, всегда смеющийся, всегда в «Полицейском с рублевки», всегда одинаковый. Дальше — кофе, прогон по сценарию для завтрашнего съёмочного дня и перекур на балконе в холодрыгу под всё ту же тихую усмешку. Заложников одной роли было слишком много и раньше, да и в этот капкан было не так сложно попасть. Одна удачная комедийная роль, удачный прокат фильма, его успех, полученные награды, а дальше — ты на всю жизнь «Новосельцев» и уже никогда не «Гамлет». Попов прекрасно понимал, к чему целенаправленно шел в своём возрасте. Сыграно было много, и сыграно хорошо, только вот не так заметно, как легендарный арлекин на сцене родного театра, и не так заметно, как несуразный шут в одном из фильмов. Он тушил сигарету, брал стакан воды, смачивал пальцы и медленно проходился ими по всему лицу, растирая оставшуюся краску. Потом шёл в душ, и перед тем, как упасть в ванну, останавливался у зеркала. По щекам стекали чёрные капли от накрашенных воспаленных глаз, задевая красный полустертый румянец. Волосы от геля приходилось долго разлеплять. Он стоял перед зеркалом взъерошенный, с размазанным гримом, мочалкой в руке и бесконечно ненавидел гудящую вытяжку в ванной. И последние годы мужчина проклинал тот день, когда родители отправили его в театралку. И проклинал то время, когда из стеснительного ребёнка превратился в «душу компании». Когда мама сообщила, что у отца инфаркт, Арсений смеялся в трубку. Когда пришлось услышать пятнадцатый отказ на драматическую роль, Арсений улыбался в лицо режиссёру. Когда самый близкий человек складывал вещи в чемодан, говоря, что это окончательная точка в отношениях, Арсений лишь сыпал шутками, опираясь на дверной косяк. Он блистал на сцене, слыша аплодисменты, и пытался выдержать лицо до конца поклонов, на кинопремьерах лишь растерянно улыбался, когда люди в голос смеялись с его очередного дурацкого героя, он благодарно кивал, когда ему говорили «спасибо за то, что веселите в трудную минуту». Мужчина часто общался со своими коллегами по цеху, а ещё чаще пил с ними на общих встречах. Звёздные актёры комедии, вечно яркие и оптимистичные, смотрели в одну точку после пары бокалов, очередной раз выговаривая, как устали. Зрители видели точёные образы, но не видели, как эти образы заваливались в гримерку, держась за косяк двери, скатывались на стул и упирались лбом в сгиб локтя, прося дать время «передохнуть». Они поголовно проваливали испытание с улыбающимися глазами. Вот и Арсений, играя арлекина уже восьмой год, оставался законченным Пьеро. Может, потому он раздражался, когда в очередной раз видел на вешалке ненавистный костюм в ромбик. В его мечтах был «Гамлет», а на сцене — закоренелый придворный шут, который не знал ни печали, ни терзаний. В одном интервью Попов так и сказал, что «сила — в смехе», и когда его переспросили, счастлив ли он, живя с этим убеждением, он ответил лаконичным «нет». Дальше об этом его не расспрашивали. Он часто думал о том, что, наверное, не зря говорят, что смех и плач — это разные формы одной и той же разрядки. Ведь они похожи друг на друга: мимикой, дыханием, появлением слез. А ещё думал о том, что слишком часто на сложные события реакция была одна — нервная улыбка, громкий смех, медленно переходящий в истерику. Только уже за закрытыми дверьми. Белый грим с чёрными и красными акцентами никогда не вымывался до конца после спектаклей. С ним приходилось ехать домой. И если первое время Арсений еще пытался брать с собой косметическое масло, мочалку для лица, всякие пенки, пытался умыться полностью в туалете гримерки, то с годами оставил это дело. Так и садился в такси. А ещё через пару лет стал вообще забывать о том, что кожу стягивает краска. Нарисованная на его лице маска стала частью его личности.

Дописать к марту. А.Ш.

***

Выходят на арену силачи, Не ведая, что в жизни есть печаль. Они подковы гнут, как калачи, И цепи рвут движением плеча. И рукоплещет восхищенный зал, И на арену к ним летят цветы. Для них играет туш, горят глаза, А мною заполняют перерыв.

Что-то изменилось в тот день, когда к нему в гримерку пришли с ватным диском и мицеллярной водой. Бесцеремонно и без приглашения. С ним почти не разговаривали, просто аккуратно поставили стаканчик с кофе, бросая простое «там американо, горький ужасно». А дальше — помогли без какого-либо намека стянуть костюм, протянули свитер с вешалки, разрекламировали мицеллярку на масляной основе, которая смывает даже водостойкую тушь, подождали, пока Арсений разберётся со своим гримом и довезли до дома, аргументируя это тем, что «всё равно дальше по проспекту квартира». Этот вечер актёр запомнил надолго. Он впервые шёл в душ, не останавливаясь у зеркала, точно зная, что по его телу не побегут бело-чёрные капли. Лицо было полностью чистое. Через месяц ситуация повторилась, только теперь вместо американо на столике стоял ромашковый чай. Арсению все также помогали расстегнуть молнию, также ждали, дымя в окно, и также долго везли по ночному городу, стараясь не развязывать диалог на ночь глядя. На третий раз маршрут был проложен только до одного адреса. Его снова ждали. Ждали из душа, но уже в квартире на набережной, помогали расстегнуть молнию, но уже не на костюме, а на дурацкой толстовке. Она застряла и никак не поддавалась. Эту ночь пришлось вспоминать еще долгие полгода. На балконе говорили до утра, а часов в пять варили остатки макарон, которые Арсений покупал, когда забыл заказать доставку готовой еды. Почти не спали, постоянно бегая на кухню к кофемашине. Никто никуда в эту ночь так и не уехал, зная, что уехать просто не получится. Утром, в свой выходной, мужчина извинялся, говоря, что ему нужно будет разобраться с работой, пояснял, что это около двух часов беспрерывной болтовни с самим собой и тысячу раз просил простить, что не может больше уделить время. Дальше было куча неловких предложений встретиться в другой день и не ждать, пока господин актёр соизволит прорепетировать. А ему только кинули простое «мне не сложно, я подожду». И его подождали. Пока Арсений проходился по сценарию нового спектакля, пытаясь вникнуть в смысл, на его диване дремал человек, о котором спустя год он скажет «мой любимый Пьеро». Через год они вместе сядут перед экраном ноутбука, пересмотрят «Буратино», почитают про итальянскую комедию дель арте и её типических героев, узнают про то, что Пьеро и Арлекин на самом деле — две стороны одной медали. Один — француз, другой — итальянец, но оба изначально говорили об одном и том же, пока их пути не сошлись на рубеже девятнадцатого и двадцатого века. И придут к выводу, что как актёрам пришлось примерять маски друг друга в свое время, так пришлось и двум случайным знакомым поменяться ролями.

***

Смешить вас мне с годами все трудней Ведь я — не шут у трона короля Я Гамлета в безумии страстей Который год играю для себя Все кажется: вот маску я сниму И этот мир изменится со мной Но слез моих не видно никому Ну что ж, Арлекин я, видно, не плохой

Арсеньевского Пьеро звали Антоном. Высокий, нескладный, с уставшими глазами и опущенными уголками губ, в белой рубашке с длиннющими рукавами — и правда герой итальянской комедии. Таким актёр увидел его, когда тот в один из вечеров зашёл в бар. Разговор завязался случайно, с типичного вопроса «извините, это вы?», и закончился совсем нетипичным «хотите покормить уток?». Арсений не знал, где можно покормить уток в двенадцать часов ночи, а его собеседник — очень даже. Он аккуратно дёрнул мужчину за руку, выманивая на улицу, и быстро направился в сторону одного закрытого сквера. Они зашли через открытые служебные ворота, уселись у маленького пруда, в котором сохранялась абсолютная тишина, и даже ветер, который намеревался просочиться под шарфы, оставался где-то там, в городе, а тут только тихо плескалась вода, и шумела высокая трава. — А Вы отчаянный, — парень улыбнулся, подавая руку молодому человеку, чтобы тот переступил через ограждение, и спустился по маленькому склону к воде. — Это почему? — ухмылка расползлась по лицу, заставляя брови изогнуться. Мужчины уселись прямо на берегу, прямо на свои пальто, не боясь запачкаться. — Вы вроде бы известный человек, — где-то рядом послышался смешок, — а ходите с первыми встречными по сомнительным местам. — Я же знаю ваше имя, значит, не такой уж Вы и первый встречный. — Железная логика, — Антон сел ближе, включил фонарик. Он показал пальцем на заросли травы, в которых ютились спящие утки. — И что там? — он пожал плечами, пытаясь разглядеть что-то за растянувшейся растительностью. — Вон, видите? — парень ласково улыбнулся, подаваясь корпусом вперед. — Я не знаю, камыши ли это, но под тем большим деревом колышется что-то зелёное, — актёр продолжал щуриться. — На что похоже? — То есть мы серьёзно пришли смотреть на уток? — А Вы думали, я что, обманываю? Они рассмеялись, быстро переходя на шёпот, как только заметили странное шевеление в траве. — Между прочим, кряквы… — Арсений повернулся в пол оборота, удивлённо разглядывая лицо собеседника. — Это я вот попрошу вас не удивляться — уток так и называют. — И давно Вы орнитолог? — прыснули ему в ответ, моментально сбивая молодого человека с мысли. — И давно Вы беспардонно перебиваете людей? — в тоне кроме лёгкой иронии сложно было услышать ещё что-то, и актёру не оставалось ничего, кроме как поддержать настроение этого диалога. Антон нахмурился, выключил фонарик и уже собирался демонстративно отвернуться, как на его плечо легла тяжёлая рука, без слов просящая дорассказать то, что задумывалось. — Ну простите-извините, — Арсений закатил глаза и почесал затылок, заматываясь в шарф все сильнее. — Не каждый ведь день Вас на полном серьёзе тащат из бара после рабочего дня смотреть на уток. — А Вы уж прямо сильно против, я смотрю, — парень развел руками, ехидно морщась. — А Вы остановились на том, что уток называют кряквами, давайте к этому моменту вернёмся. Они продолжали улыбаться друг другу, моментами ловя спокойные паузы, в которых можно было бы на секунду вернуться к своим мыслям. — Я сказать хотел, что они спят вот так, прямо у водоемов, пряча клювик под своё тёплое крылышко. Если честно, я не знаю, зачем они это делают, возможно, у них клюв мерзнет, а может, просто для того, чтобы не крякать во время сна, или вообще, это просто удобно, — Арсений не заметил, как его щеки стали болеть, и как быстро он стал вовлекаться в этот дурацкий разговор. — И вот я как-то стал задаваться вопросом, когда днём тут бывал, куда утята исчезают ночью. Чуть-чуть почитал и выяснил, что просто спят либо прямо на воде, либо в камышах, где делают свое гнездышко. Специально потом приходил в этот сквер вечером на них посмотреть. Двое случайных знакомых замолчали на несколько минут, будто обдумывая сказанное и услышанное. — Антон, я по жизни часто бываю в странных ситуациях, но в ночи мне ещё никто не рассказывал про утячий клювик, — мужчина действительно смеялся, причём так громко и совершенно по-детски, что здесь любому было понятно, что он в абсолютном восторге. — Утиный, — молодой человек смотрел вдаль, слушая чужой заливистый смех. — Считайте, что теперь у Вас будет история, которую можно будет рассказывать как типичную байку из молодости. — А я больно старый? — хихикнули где-то рядом. — А я в темноте не разглядел. Тем вечером они прогулялись по городу, раскуривая одну сигарету на двоих и говоря о том, как случайно оказались в этом баре. Арсений, уставший, заехал на полчаса после разбора полётов от режиссёра спектакля, а Антон просто вышел из дома под вечер, осознав, что свой единственный выходной провёл за работой. В целом, почти никаких необычных странностей, если бы не эти чертовы кряквы. — Если я спрошу, вы ответите честно? — актёр остановился на перекрестке, зашёл в приложение для вызова такси и улыбнулся, дожидаясь ответа. — Хотите выяснить не из желтой газетёнки ли я? — мужчина засмеялся, поглядывая на такого сумбурного незнакомца из бара. — Да даже если из газетёнки, даже если вы с диктофоном, то что Вы обо мне напишете? — он пожал плечами и как-то грустно улыбнулся. — «Сенсация: Арсений Попов уличен в похищении уток?» или может «Вот цена за встречу с Арсением Поповым — одна утка и он ваш». Он сцепил руки в замок, глядя на Антона, который молча подпирал фонарный столб. — Было бы это так, кряквы бы определённо подпортили бы вам репутацию, — парень хмыкнул, отряхивая пальто. — Так что Вы хотели спросить? Арсений и не медлил с вопросами. Он слишком хорошо чувствовал людей, чтобы знать, угрожает ему опасность, или нет, можно ли задать тот или иной вопрос, или нет, и принесёт ли такой диалог проблемы. Здесь обещалась тишь да гладь. — Почему Вы подумали, что я из тех авантюристов, которые могут согласиться с бухты-барахты пойти с кем-то куда-то после получасового разговора? — в ответ ему хмыкнули. — Да и зачем вообще повели меня в сквер показывать уток? Сюр какой-то, ей-богу. Это не звучало, как претензия, скорее, как самый настоящий интерес. — Хотелось, чтобы Вы искренне улыбнулись. Антон сказал это так просто, а мужчину окатила паника. Он редко чего-то боялся, но когда кто-то выдавал такие фразы, значило это только одно — к нему забрались под маску без спроса. — А Вы много обо мне знаете, — всё, что вертелось на языке, то и вылетело почти моментально. — Да нет, на самом деле, — парень подошел чуть ближе, переходя почти на шёпот. — Если Вам интересно, вру ли я, что оказался в баре случайно, то не вру. Честное слово, никто никого не выслеживал, — от этой абсурдной мысли оба как-то неловко улыбнулись. — Да и, если так будет менее странно, мы, так сказать, коллеги, получается, — Арсений на него бросил озадаченный взгляд. — На тот Ваш спектакль в духе итальянской комедии я сходил чисто из-за нашумевшего художественного и драматургического решения, а Вас запомнил по роли и потом только в инстаграме пару раз натыкался на фотографии общих знакомых с Вами. — Актёр, значит? — мужчина ухмыльнулся, зная, что никогда такие встречи просто так не происходят, но в ответ ему покачали головой. — Режиссёр? Почему-то в эту секунду захотелось нажать на кнопку отмены такси. — Драматург, — Попов уже набрал в легкие воздух, чтобы переспросить, не накатали ли ему тут красивую историю, и не собираются ли пригласить на очередной проект вот таким вот замысловатым образом, подослав располагающего к себе молодого человека, чтобы отказаться было невозможно, но его перебили. — И нет, я не выискивал Вас, чтобы роль предложить у себя в спектакле. Я сейчас больше преподаю, и пишу только пьесы для молодежного театра, так что если бы у меня был какой-то рабочий интерес, я бы Вам просто написал на почту. — Загадочный Вы человек, Антон. Вот и всё, что смог сказать Арсений. — Теперь моя очередь спросить «это ещё почему?», — он улыбнулся, показывая собеседнику, что такси уже на повороте на перекресток. — Да странно получается. — Не верите в совпадения? — Не верю, что так бывает, — мужчина грустно хмыкнул. — Это ведь Вы без какой-то цели просто захотели, чтобы человек, с которым вы только что познакомились, улыбнулся? — ему кивнули. — Не знаю, на самом деле, почему пошёл с Вами смотреть на уток, всё это забавно и как-то безумно комично. — Ну, вы же актёр комедии… — он так и не договорил. — Да, Антон, и жизнь, судя по всему, одна большая комедия, — мужчина пожал ему руку, сел в машину, попрощался и собрался уезжать, но в последний момент всё-таки опустил стекло. Актёр попросил всё-таки написать на почту. Дальше всё как-то забылось. Первое время были опасения, что всё-таки на следующее утро в газетах и в интернете всплывут громкие заголовки, что под домом будут журналисты спрашивать о какой-то сенсации, что сейчас начнутся допросы об утках и личной жизни, но ничего не происходило. Даже по велению ромкомов никто не подписался в инстаграме. Да и никто не полез в интернет изучать информацию об этом молодом драматурге непонятно откуда. Арсений почти не вспоминал об этом странном случае, почти не вспоминал об этом человеке, да и вообще списывал всё на странные проделки судьбы. Было и было. Потом вывел для себя правило «думать чуть больше, чем обычно». Но это правило не сработало, когда он увидел Антона на съёмочной площадке одной из реклам. Красивый, в пиджачке, с залакированными волосами, он только подошел поздороваться, сообщив, что сегодня они работают вместе, режиссёр ждёт на площадке, и стоило бы поскорее зайти в павильон, пока там не начался кипиш. После съёмки говорили в кафе несколько часов. А потом Арсений ещё несколько недель бегал по своим коллегам, расспрашивая, кто такой Антон Шастун и чем он занимается по жизни. Выяснилось только, что в Воронеже бросил актёрскую карьеру, пошел во взрослом возрасте перепоступать на драматургию в столицу, написал два сильных сценария на конкурс в главный театр и попал под крыло именитых мастеров, которые сделали из него известного в своих кругах «мастера слова». Позже, на второй официальной встрече, выяснилось, что в студенческие годы и последующие месяцы игры в театре этот высокий, слегка лопоухий, худенький парень продолжал существовать в образе одного вечного страдальца, который время от времени тяготел к Пьеро. Тому самому, которого так и не смогли полюбить в ответ. Антон и не скрывал, что всё в его жизни стало напоминать судьбу Пьеро задолго до обретения этой роли. Так и сидели за столиком трагик и шут, смеясь от абсурдности того, в чём оба погрязли. Виделись первый год они не часто: много работали, много времени уделяли своему преподаванию — один готовил абитуриентов для поступления, второй писал целые курсы по построению сценариев. Постоянные разъезды делали свое дело, и кроме каких-то переписок почти не оставалось времени на личные встречи. Да и дружбой это общение назвать было сложно. Так, чисто приятели, которые хорошо, если раз в месяц выбираются обсудить театральные дела, передают друг другу афиши спектаклей на ближайшее время и приходят по проходке на постановки друг друга время от времени. Арсения посадили в первый ряд на удивительно поданного Антоном Гоголя, Антона посадили в царскую ложу на новый пластический спектакль с интерпретацией «Буратино» в современности. И один актёр снова отыгрывал одного героя, которому выделили намного больше места, чем обожаемой Мальвине. Сценография драматургу не то чтобы очень понравилась, да и адаптация сказки показалась ему плосковатой. Он долго обсуждал с Поповым, что можно было бы всё сделать глубже, а образу арлекина в таком случае добавить трагичности. На это актёр только увёл взгляд, лишний раз даже не пытаясь скрывать, что эти слова ударили по живому. Антон понял это почти сразу, ещё с того момента, как впервые увидел Арсения на сцене и когда глянул куски интервью. Он увидел в нём то, от чего сам сбежал — актёрскую клетку, в которой ты барахтаешься, а выбраться не можешь, продолжая тонуть в ярлыках. А к окончательному выводу и к мысли о том, что он не ошибается, молодой человек пришёл в тот момент, когда мужчина случайно вышел к служебному входу после второй премьеры, не смыв грим. Парень и не думал о чём-то метафоричном в ту секунду. Не смыл и не смыл, с кем не бывает. Актёры в принципе часто после спектаклей дают себе время на передышку и не спешат как можно быстрее собраться и убежать домой. Снимают костюмы, ждут обсуждения с режиссёром, потом говорят о неточностях и косяках друг с другом, и только потом отправляются решать вопрос с макияжами, прическами и ужином. Но так бы всё и было в мыслях Антона, если бы Антон не стал по ходу диалога разглядывать слегка растекшийся грим, замолкая на секунду, чтобы внимательнее изучить чужое разрисованное лицо, а Арсений не сказал максимально странную фразу. — Не обращай внимания, у меня просто глаза чувствительные, поэтому такие красные сейчас, я закапаю — пройдут, — мужчина поправил кофту, облокачиваясь о кирпичную стену. — У тебя разве воспалившиеся глаза? — улыбка моментально спала. — С белилами красноты вообще не видно. И вот тут обоим стало понятно, что один прокололся, а второй слишком неожиданно констатировал простой факт. — А, точно, иногда забываю, что всё еще в гриме, — и эта оговорка оказалась определяющей для драматурга. Арсений не «забыл смыть грим», он «забыл, что все ещё в гриме». — Это же дикий дискомфорт, я ещё по студенческим годам помню, — он зачем-то потянул палец к чужому лицу и коснулся щеки. — Он ведь и осыпается. — Хочешь спросить, как вообще можно забыть про тонну краски на коже? — Хочу спросить, как давно ты о нём забываешь. В тот вечер Попов умывался слишком долго и опоздал на полчаса на намеченную за десять минут разговора встречу в гриль-баре. Его усилия выдавали красные щеки, воспаленные глаза и раздражённая кожа. Он пытался смыть себя с себя. Обоих завтра ждал поезд. Арсений уезжал на две недели на премию «Софит», Антон уезжал на съезд театроведов в Санкт-Петербург. Отправлялись оба утром, и оба решили, что пить полночи — очень хорошая идея. Тогда актёр и рассказал про детский сад, про школу, про своё детство, про театралку, про свою квартиру на Литейном, описал весь её интерьер, постоянно добавляя к любым своим словам два прилагательных — «искусственное» и «пустое». Он много говорил про то, что никогда не рассказывал о том, как сложно постоянно смеяться, как тяжело никогда не выходить из роли и как страшно путаться, где ты настоящий, а где — твой оживший герой из спектакля. Выглядел мужчина подавленно, будто боясь, что чем больше он скажет, тем сильнее обнажит себя настоящего. Маленького ребёнка, который чувствует свою гигантскую слабость перед миром «больших», перед которыми надо защищаться. Он кинул усталое «дозащищался» и ещё несколько раз извинился за откровенность. Парень его выслушал, не стал даже пытаться поддержать, зная, что сейчас это будет лишним. Пришлось вспоминать себя, пришлось вспоминать свою юность, пришлось долго мучаться, думая лишь о том, сколько часов в кабинете у психолога понадобилось провести, чтобы выйти из образа жертвы и начать свою борьбу. Пьеро был навсегда уничтожен. И на сцене, и в жизни. Об этом уже много лет никто не жалел. Антон пообещал Арсению, что однажды найдёт такую штуку, которая смывает белила и остальной грим полностью за раз. Он пообещал. И благодаря этому обещанию они раз и навсегда пропали.

***

Ах, Арлекино, Арлекино Нужно быть смешным для всех Арлекино, Арлекино Есть одна награда — смех!

Второй год начался с постоянных визитов в гримерку. А закончился неловким поцелуем, который изначально предполагался в щеку, но резко повернувшийся Арсений разрушил все планы. К нему пришли с ромашками в предновогодние каникулы, когда мужчина отыграл последний спектакль декабря. Снова весь зал аплодировал, снова под эти аплодисменты Антон вышагивал по служебной лестнице. Встретил он Попова, когда тот ужасно уставший ввалился в коридор. Молодой человек придержал его за плечо, сразу же протягивая стакан воды и как-то смущённо косясь на цветы в вазе. В ответ ему ласково улыбнулись, сказали какое-то совсем тихое «спасибо» и поспешили пройти к зеркалу и вешалке, чтобы переодеться и умыться. — Это ты прямо мне принес? — Арсений обернулся, глядя на букет, виднеющийся на столике через зеркало. — На самом деле я себе их купил, а тут они просто так постоят, я потом заберу домой. Оба засмеялись, а актёр сделал широкий шаг к драматургу, чтобы крепко его обнять. Но парень почему-то решил, что будет очень трогательно, если он достанет цветы из вазы и протянет их Попову. Оказалось чуть более неловко, чем трогательно, потому что мужчина сначала нос в ромашки опустил, вдыхая знакомый полевой запах, а потом резко решил поблагодарить, попутно что-то говоря, и резко поднял голову. Лёгкое касание губ пришлось не в щеку, а практически в контур улыбки. — Антон? — молодой человек резко отшатнулся, продолжая смущенно бегать глазами по гримерке, не зная, куда себя деть. А Арсений озадаченно выгнул брови. Те, которые под чёрными угольными. Перед ним всё также стоял один человечек в костюме и гриме, но почему-то румянец сейчас у парня напротив был намного ярче, чем тот, что рисовали красками. — Я не в этом смысле, — и эта фраза звучала еще более комично. — Точнее, в этом, но случайно. Взрослый, вполне уважаемый в творческом сообществе драматург, который за последние полтора года стал известен в своих кругах, значительный преподаватель, талантливый сценарист и просто своего рода новатор, создавший новую систему курсов, теперь краснел, как подросток, глядя на Попова. — Только не говори, что есть какие-то проблемы «с этим смыслом», — мужчина сделал шаг, отправляя букетик обратно в вазу и аккуратно, будто только проверяя, опустил руки Антону на плечи. — Потому что если да, будет очень обидно, что мне не на кого будет гадать на этой ромашке. А парень только ухмыльнулся, наконец переводя взгляд на Арсения. Он сейчас казался ему ужасно маленьким, несмотря на то, что разницы в их росте почти не было. Вот такой, настоящий, улыбающийся искренне, актёр был только с одним случайным знакомым, который когда-то показал ему уток в сквере. И это «настоящее и искреннее» пробивалось даже сквозь грим и костюм арлекина. Сквозь арлекина пробивался Арсений. — Проблем нет, кроме той, что я планировал тебя поцеловать не так по-глупому, — и в этой фразе драматург раскололся окончательно. Он сейчас казался совсем не серьёзным дядькой в костюме, а тем самым Пьеро с длиннющими рукавами и жалостливым взглядом, который боится, что Мальвина не будет обожать его одного и в итоге скажет «нет». — То есть ты ещё и планировал? — Попов уткнулся в лёгком смехе ему в плечо. Антон почти невесомо обвил чужую талию руками и притянул к себе одного очаровательного арлекина поближе. Они раскачивались из стороны в сторону, наступая друг другу на носочки. — Я могу тебе угрожать, что ещё одна провокация, и… — он не договорил. Арсений ткнулся губами в щеку, приподнимаясь на носочки, чтобы достать до уха. — Вот сейчас вообще не в твоей компетенции мне угрожать, это я рассекретил твои скрытые намерения. Мужчина говорил шепотом, будто и не замечая, как то ли от волнения, то ли от касания мочки уха, по чужой спине пробежали мурашки. — И что теперь, разведчик? Чего ты хочешь? — они смотрели друг другу в глаза, дожидаясь то ли действий друг от друга, то ли простого вопроса, который был обязан прозвучать. — А чего хочешь ты, а? — и тишина. Вот и всё. Антону было не отвертеться, Арсению было не сделать шаг назад. — Да если честно, начатое как-то вот хочется закончить, — драматург ухмыльнулся и так ласково провел тыльной стороной ладони по шероховатой от грима щеке, что один актёр больше и не планировал играть. Игра осталась на сцене. Здесь наконец-то начиналась жизнь. — Не боишься, что будешь весь в краске? — Попов перенял мягкую кисть и сразу же обратил внимание на еле видный белый отпечаток. — Весь? — на этот вопрос ответом был неловкий прищур. — У меня чуть менее грандиозные планы. — И кто из нас провокатор? — Не такой судьбы, конечно, обещали своим героям драматурги в итальянском театре. — Зато Сезанн вполне отчетливо изобразил Пьеро и Арлекина. — Не думаю, что они собирались поцеловаться на той картине. Арсений надулся, подтягиваясь ближе. — А мы? Соберёмся вообще, или как? Он хотел съязвить ещё что-то, дополнив, что пока есть только «или как», но его трепетно обвили большие руки. Целовались они и правда совсем неловко, будто в первый раз. Попов на пробу толкнулся губами, Антон вообще без какой-либо пробы погладил загривок мужчины, стягивая «корону Арлекина». Арлекин в ту секунду был повержен. Не было ни хаотичных движений, ни излишних показных вздохов. Просто два человека, угодившие в клетку, из этой клетки выходили. Они примеряли роли друг друга, ошибались, отказывались от них, потом учились с ними работать, и, наконец, достигли полного единения. Тёплые поцелуи, лёгкое столкновение губами и невесомо пролетающее мимо «а ромашки-то красивые», и следующее за ним «замолчи, пожалуйста, ромашка».

***

Арсений учился принимать себя. Он всё так же много спорил с самим собой, долго пытаясь понять, правильно ли он вообще делает, что позволяет себе, наконец, вместо показной улыбки сказать, что плохо себя чувствует и уехать домой, что вместо смеха выбирает спокойную реакцию, когда действительно нет ничего смешного, когда проживает тяжелые события, а не отдаётся в беззаботное веселье. Когда оставляет арлекина на сцене. Он вообще плохо понимал, что в его жизни правильно, а что — нет. Была гримерка. Был американо. Был чай. Был разговор на балконе. А потом был поцелуй. И еще полгода странных взаимоотношений. Счастливого конца не случилось, и всё так же осталось висеть над огромным обрывом вопросов. Выяснилось лишь одно — Антон его менял каждую неделю, и отрицать это было даже не целесообразно. Он Арсению не просто нравился, это становилось чем-то более глубоким и более страшным, потому что этот человек знал его чуть ли не наизусть, понимая, когда проскакивает вранье, а когда торжествует искренность. Антона не удавалось обмануть смехом, сказав, что всё хорошо. Ему не удавалось запудрить мозги, ляпнув простое «да я просто устаю». Не получалось и игнорировать настырные взгляды, когда пару раз в неделю Попов выходил на кухню и видел загрузившегося драматурга, который сидел в халате за столом и не понимал, почему нельзя было сказать об очередных проблемах с выплатами гонораров. Парень иногда злился, когда в очередной раз ему строили невинное личико и улыбались. Арсений в эти моменты понимал, что боится потерять. Что Антон просто встанет, оденется, выйдет за дверь и больше никогда не вернется. Но они шли, медленно и верно, к тому, чтобы актёр всё проговаривал, не скрывал сложные эмоции за смехом, не скрывал боль за истерическими штуками, не притворялся самым счастливым в мире человеком, когда внутри кипел вулкан. Его не бросали. И не собирались бросать. Статус отношений был непонятен вообще никому, да и не обговаривалось это как-то. Оба постоянно в работе, оба встречаются несколько раз в неделю, бывает, выбираются куда-то на выходных. Иногда парень остается у Арсения после его спектаклей, ленясь отвозить машину домой. Делить одну кровать на двоих стали тоже далеко не сразу. Антон дожидался, пока ему озвучат конкретные желания, конкретные «стоп штуки», конкретные предпочтения и конкретное «да, я готов», а не «ну можно». Арсений не знал, как себя вести, хотя был уже очень взрослым мальчиком, который очень чётко знал, как и что делается. Но почему-то это постоянное условие разговора и только разговора сводило его с ума. Во всех смыслах. Впервые переспали, когда Попов смог озвучить все свои комплексы, все опасения, все страхи, все «хочу и не хочу» и наконец не отшучиваться и смеяться, как в тринадцать лет, когда парни на перемене обсуждали порнушку, а просто серьёзно всё обсудить. Арсений не знал, что может быть так тепло. Что с ним могут так ласково обращаться. Что фраза «заниматься любовью» не такая уж и выдуманная. Его принимали не только с кучей комплексов, но ещё и с самым главным — с боязнью быть собой. Антон любил в нём ту самую часть, которую мужчина пытался забить ногами. И слово «любовь» тоже как-то медленно, но вошло в их обиход. Арлекин медленно превращался только в «роль арлекина» и стремился остаться за кулисами, а на первый план наконец выходил Арсений Попов с его детской скромностью, трогательной живой улыбкой и постоянным стеснением, которое он больше не скрывал под холодностью и вычурными улыбками. Второй год с их знакомства начал свой отсчёт вечером, после очередного спектакля. Антон всё так же под аплодисменты поднялся в гримерку, и ждал, пока его актёр доковыляет по лестнице до коридора. Он что-то долго писал в своём блокноте и не заметил, как актёр открыл дверь. В этот раз мужчина не казался настолько уставшим, наоборот, в нём была даже какая-то энергия. Он уселся на стул напротив драматурга и сначала не заметил, что на тумбе не было ни подготовленной мицеллярки, ни ватных дисков. Пришлось опустить глаза на парня, чтобы увидеть весь этот набор в его руках. — Ты не против? — и молодой человек теперь заманчиво разглядывал Арсения. Тот привык, что смывал грим всегда сам. Он не любил, когда ему с этим помогали, потому что знал, что своё лицо без белил и нарисованных бровей всё ещё принять непросто и обнажать его не особо хочется. А так, сам разобрался с этим как можно скорее, быстро протер полотенцем и поехал домой, чтобы завтра поскорее опять нарисовать новую улыбку на своём уставшем лице. Но он доверял. И только согласно кивнул, не зная, чего ожидать дальше. Мокрый ватный диск прошелся по щеке. — Ты знаешь, что у тебя красивая светлая кожа, которая под краской не видна? — теперь казалось, будто всё лицо на самом дело белое, а розовая полоска — нарисованная художником часть живого на мраморной статуе. — И что губы точёной формы? — Антон оставил легкий поцелуй, меняя ватку. — И ещё знаешь, когда смываешь нарисованную улыбку, твоя оказывается намного очаровательнее. У тебя щёчки всегда с такими аккуратными ямочками, которые не вырисовываются под гримом. Арсений пододвинулся ближе, наклоняясь к драматургу. На него смотрели восхищённым взглядом. И в этом взгляде определённо читалось слово «любовь». — Хочешь доказать мне, что я неплохо выгляжу в жизни? — он усмехнулся. — Хочу доказать тебе, что ты — не он. И здесь не требовалось объяснение, кто это такой — «он». Расстегнутый костюм в ромбик об этом напоминал. Антон попросил прикрыть веки, смыл большую часть грима, задевая угольные брови, смыл нанесённые голубые и красные акценты, и наконец увидел Попова вот таким, живым, с его синяками под глазами, с его родинками, еле пробивающейся щетиной, носиком-кнопкой, пушистыми бровями и такими длинными ресницами. Он любил вот этого человека. — У тебя и правда воспалившиеся глаза, — парень аккуратно дотронулся до контура ресниц дрожащими пальцами и почувствовал, как его руку перехватили. — Но они голубые, не блеклые и еле видные на фоне черных бровей, а яркие, почти бирюзовые, — на него смотрели, молчали и смотрели. — Они удивительные, Арсений, и ты, черт возьми, удивительный. Дальше молчали, долго молчали. Попов пошел в туалет гримерной, окончательно умылся, зачем-то ещё проходясь пенкой, чтобы наверняка, переоделся, аккуратно сложил костюм, успел получить сообщение от коллеги, что пора спускаться, а то администрация будет ругаться, и собрал все вещи, надеясь провести пару выходных в спокойствии без репетиций. Антон полчаса просто смотрел на то, как актёр ходил из стороны в сторону в своей просторной хлопковой футболке и узких джинсах, и думал лишь о том, что всё в этой жизни идёт правильно. Из мыслей его выдернула внезапно прогремевшая фраза. Мужчина как-то кратко бросил предложение «посидеть дома», даже не уточняя у кого, и попросил заказать что-нибудь из доставки, потому что из приготовленного уже ничего нет. И когда драматург без лишних слов просто кивнул, сообщая, что готовая паста всё ещё стоит в чужом холодильнике, оба прыснули от того, настолько абсурдно прозвучал этот диалог. — А ты меня и правда любишь, — прозвучало у служебного входа. Это был не вопрос, и даже не заинтересованное утверждение, которое требовало продолжения разговора. Это был факт. — Ужасно непредсказуемо, правда? — парень улыбнулся, притягивая актёра к себе ближе и целуя куда-то в висок. — Нет, Антон, ты не понял, — тот на него слегка удивленно взглянул. — Ты любишь меня, а не его, и это не укладывается у меня в голове. Они просто смотрели друг на друга, пытаясь собрать мысли в кучу. Получалось плохо. — Потому что ты не арлекин, а Арсений Попов, — он крепче его обнял. — Не кукла из комедии масок, а вполне реальный человек. И, представляешь, он — не ты. Повисла тяжелая тишина. А следом — ещё более тяжелый вопрос. — Твой человек? — мужчина хмыкнул, вполне понимая, что спросил. Он осознанно предлагал отношения, зная, на что шёл. — Ты всегда будешь только свой, — даже в этих словах проскальзывала эта нежная улыбка. — И это как-то слишком пафосно говорить, что принадлежишь кому-то, или ещё чего похуже, — он пожал плечами. — Просто будь у себя сам, а я — рядом, и разберёмся. Арсений робко коснулся губами и также робко переплёл пальцы, теперь проявляя свою инициативу. Человек, которого он так трепетно целовал, ворвался в его жизнь два года назад, и за два года перевернул её с ног на голову. Теперь арлекин действительно остался только на сцене, а в жизни появились слезы, грусть, временами тоска, проживание эмоций, конфликты, частые сложные разговоры, но на фоне новых эмоций ещё появилась искренность. Ровно та самая, что провоцирует счастье. Пьеро остался позади много лет назад. «Здравствуйте, меня зовут Пьеро… Сейчас мы разыграем перед вами комедию под названием: «Девочка с голубыми волосами, или Тридцать три подзатыльника». Меня будут колотить палкой, давать пощёчины и подзатыльники. Это очень смешная комедия.» Этого больше не существовало. Не было никаких пощечин, не было никакой комедии. Оставалась только настоящая жизнь в своём проявлении, и настоящая любовь. В отличие от других персонажей комедии дель арте, Пьеро не носил маску. Антон никогда не носил маску, он просто жил в постоянном страдании. Но это ушло, и он надеялся, что навсегда. Как надеялся и Арсений, что больше никогда ему не придётся забывать смыть грим.

***

Я увидел его впервые на сцене ярким, искрящимся. В баре, в котором мы оказались по случайности, я увидел совсем другого человека. Наверное, если бы не узнал знакомые черты, которые стирались под гримом, то я и не понял бы, кто передо мной сидел. Он был вымотавшийся, очень усталый, и я не сразу понял, возможно ли вообще такое. Сначала подумал, что мне показалось, но потом сам для себя решил, что, наверное, мне удалось столкнуться с проявлением такого таланта, когда человек умеет меняться на сцене настолько, что и не поймешь, того ли ты увидел в спектакле или с кем-то перепутал. Я играл в студенческие годы самого себя: разочарованного жизнью, не принимающего этот мир, постоянно перечитывающего записки Печорина, да и в целом — человека страдающего и не пытающегося искать свет или что-то наподобие. Если в моём случае я воспроизводил на сцене свою жизнь, то Арсений со своей роли забрал всё: от грима до поведения. Я писал, что он обрёл эту личность задолго до первой постановки, и, может, это действительно так, но театр возвёл все его проявления в гротеск и умножил надвое. Он пришёл туда, умея играть что угодно, умея жить на сцене, а на середине пути оказался заложником одной роли. На рубеже мы встретились. И вместе с возвращением его самого к себе, вернулся и ряд драм, в которые его наконец-то стали звать. От знаменитого арлекина Арсений отказался окончательно через пять лет постоянных разговоров с режиссёрами. Он долго просил больше никогда не возвращать его к комедийным истокам. Он ушёл из театра сатиры, и его быстро забрали в главный драматический. В шкафу до сих пор висит четыре костюма в ромбик и его несколько «арлекинских» корон. Я знаю, что иногда вечерами он их рассматривает. Знаю, что достаёт последний набор для грима из четырёх цветов. Иногда вижу через приоткрытую дверь, как этот человек, получивший своё звание «народного», крутит в руках все те вещи, которые составляли не только его образ на сцене, но и его жизнь. Я вижу, что скучает. Но скучает он не по времени бесконечного вранья, а по своей юности, в которой был арлекин, сделавший его имя синонимом на долгие годы. В тот день, когда мы познакомились, и я осмелился предложить пойти ему смотреть на уток, я знал, что мне, скорее всего, откажут, и хорошо, если не укажут путь далеко и надолго. Но он согласился. И спустя восемь лет мы так ни разу и не говорили о том вечере. Я не спрашивал, почему он пошёл со мной, он не спрашивал, как у меня вообще хватило бесшабашности предложить незнакомому человеку нечто подобное. Думаю, что тогда мы оба находились на перепутье — я всё ещё был чужой в городе и не мог отделаться от актёрского прошлого, чтобы встать на ноги в сфере драматургии, он ужасно уставал от постоянного вранья и себе, и прессе, и не мог отделаться от себя же. Нам просто нечего было терять. Этот сквер давно закрыли, но и сейчас мы время от времени проходим мимо, вспоминая лишь одно с того вечера — мой рассказ про клювик, который утки прячут. Я хочу, чтобы это и так слишком длинное биографическое отступление перед основным сценарием постановки, стало для каждого из актёров напоминанием, что за каждым героем всегда стоит история. Сегодня вы сыграете другого Арлекино, которого я для вас написал, а завтра вы сыграете совершенно иную роль, но помните, что и у неё тоже была история. И не все, кто смеётся, смеялись всегда, и не все, кто плачет, всю жизнь носили с собой носовые платки. Когда мне предложили возглавить наш главный молодёжный театр «экспериментов» несколько лет назад, я не смог отказаться. И после девяти удачных постановок, сделанных с талантливейшими режиссёрами, мне, а в частности и вам, осталось воплотить самое главное, что станет вершиной моей работы в драматургии, и, уверен, вашим успехом на театральном поприще — это спектакль о пути из точки А в точку Б. Долгом и кропотливом. Может, потому я даю вам эту биографию, а может, просто хочу, чтобы здесь осталась история об одном конкретном человеке. Может, просто хочу, чтобы вы помнили, что за героем под именем «Арлекин» стоит понимать ещё одно. И помните, что рано или поздно маску нужно снимать. Не засиживайтесь в ней. С уважением, ваш А.А.Шастун.

Другу, коллеге, любимому. Человеку, подобного которому я никогда не встречал, И уже никогда не встречу. Закончено. Март. Дать почитать Арсению.

***

Антон Андреевич Шастун

Молодёжный театр «экспериментов» Arlequin: du masque à l'essence Пьеса в двух действиях Аннотация и предисловие Он смеялся…