forged ivy

... then there's no reason that a man

and another man can't elope?

      Кисточка мерно опускалась в жестяную банку с краской. Густые черные капли стекали с жесткой, еще пахнущей строительным магазином щетины. Человек, сидящий на едва прогретой низким весенним солнцем земле, тихо выругался – заноза с неошкуренной ручки воткнулась под ноготь. Больно. Он подцепил ее зубами, аккуратно вытащил и сунул подушечку пальца в рот, чтобы слизнуть выступившую на ней каплю крови. На нёбо нефтяной пленкой налип призрачный вкус железа, всколыхнувший волну неприятных воспоминаний. Плотно осевшие на языке запахи дыма и гари, от которых першило в горле, удовольствие от сложной игры и азарт противостояния. Они всегда были вместе: герой и злодей. Два гения, разделившие между собой рьяную гонку разумов. Их «шахматная партия» закончилась раньше, чем он осознал свою неправильную, болезненную влюбленность в того, кто должен был оставаться врагом. И оттого сейчас хотелось до боли сжать челюсти, так сильно, что можно было бы услышать скрип зубной эмали. Вдох-выдох. Всё закончилось. Вдох-выдох. Всё в прошлом. Вдох-выдох. Нужно жить дальше. Вот бы еще получалось…       Прядь длинных рыжих волос упала на лицо, и он привычным движением заправил ее за ухо, мазнув по щеке пальцами. Вздрогнул от холода. С мелкозернистого гранитного камня на Сергея смотрело фарфорово-ненастоящее изображение. Привычная кепка, прямой взгляд и чуть тронутые улыбкой губы. Он никогда не видел майора таким. Открытым, спокойным, без тяжелых теней, залегших под глазами. Наверняка, в жизни у того были люди, которые удостаивались этого светлого выражения лица. Но ему доставались лишь суровая решимость и честный гнев. Впрочем, тогда он заслужил подобное к себе отношение. Сергей Разумовский. Чумной Доктор. Безумный миллиардер с расстройством идентичности, заставивший город погрузиться в хаос. Пожалуй, он был достоин худшего, чем помещение в психиатрическую клинику. Он вышел оттуда с отросшими волосами, полностью владея собой. Вернулся в офис. Даже успел прочитать пару нейтральных новостей, прежде чем увидел ту, от которой у него перехватило дыхание. Ровные буквы заголовка сухо сообщали о том, что в начале ноября майор полиции Игорь Гром был помещен в больницу с сердечным приступом и умер на вторые сутки, не приходя в сознание.       «Народ скорбит о безвременно ушедшем герое».       Пальцы порхали по клавиатуре: где похоронен, когда, кем. Дальше – проще. Взять такси до Серафимовского кладбища. Приехать, укутавшись в зимнее пальто и шарф. Постоять под крупными хлопьями февральского снега, пялясь на скромный памятник. Отметить облетевшую краску на вычурном заборчике и вернуться в рафинированное тепло Башни, чтобы после нервных размышлений купить банку черной эмали и плоскую кисть. Как мало Разумовский теперь может дать этому человеку. Ухоженная могила - плохой утешительный приз для того, кому стоило преподнести весь мир. Слишком поздно.       Чугунная низкая оградка, украшенная изящными коваными стрелами и листьями плюща, уже наполовину блестела, будто кто-то облил ее мазутом. Вторую половину еще предстояло покрасить, но многочисленные завитки, выемки и мелкие детали делали задачу в несколько раз сложнее. Длинная прядь опять выбилась, упала на лицо, и Сергей снова заправил ее за ухо. На гладких рыжих волосах остался темный отпечаток. От неудобной позы болели колени, запястья сводило от мелкой работы. Недовольное ворчание само вырывалось из приоткрытого в усердии рта.       - Чертов Игорь Гром! Даже после смерти ты умудрился создать мне проблему! Кто вообще сделал эту ограду такой хитровы…       - Я сделал. – тихий голос раздался откуда-то сзади. – Подумал, ему бы понравились стрелы. А плющ… плющ от меня. Верность. Любовь. Дружба. Вечная жизнь. Игорю подходит.       - Очень. – Разумовский обернулся и, не вставая, протянул руку. – Сергей.       - Знаю. – Молодой светловолосый полицейский замкнул рукопожатие. - Дмитрий.       - Помню.       - Что вы делаете здесь? Разумовский поднимается на ноги, демонстрируя стоящую на земле краску и грязные руки. Его лицо принимает чуть извиняющееся выражение, словно он был пойман с поличным на чем-то чрезвычайно постыдном. Дима грустно улыбается. Забирает кисточку, которую Разумовский до сих пор сжимает в руке, и продолжает наносить эмаль на металлические листья. Повисает тишина. Но она не кажется неуютной или неуместной. Бывшие соперники, занимающиеся одним делом. Так и должно было случиться. Так правильно.       Дима поддергивает вверх закатанный рукав перед тем, как заговорить. Ему немного неловко, но Разумовский (Сергей, поправляет он себя) не кажется таким уж ужасным, скорее… печальным.              - Я так давно не был здесь. С самых похорон. Не мог себя заставить. Говорил, что от занятости, что в участке дел полно, но понимал – это все вранье. На самом деле, мне было просто чересчур больно. Я ведь всю службу был рядом с ним. Сначала стажером. Потом повысили. Я для него был напарником, а он для меня… кем-то вроде кумира, наверное. Идеалом чести и справедливости. А когда работали вместе, тогда я совершил невероятную ошибку, позволив себе… - он обрывает фразу, потому что дальше говорить сложно, и удивленно выдыхает, стоит Разумовскому закончить за него.       - …влюбиться. «Позволив себе влюбиться», верно? – Дима только кивает. Он не знает, что толкнуло его открыться именно так, именно тут, именно этому человеку, однако от признания становится легче дышать. В словах Сергея – горечь. Они звучат подобно наливаемому на открытую рану спирту: щиплет, но выжигает инфекцию намертво.       - В него очень легко влюбиться, я знаю.       - Знаешь? – даже не заметив, обращается на «ты».       - Мы оба знаем.       - Да. Мы оба… - Дима покрывает глянцевой чернотой последний наконечник стрелы.       - Может… мы могли бы… чашку кофе? – слова застревают где-то в сжимающейся гортани. Теплая ладонь ложится на то место, где под тканью старой весенней куртки прячется тонкокостное плечо Сергея. Это одновременно предложение и согласие. И еще осторожное, неуверенное прощение, требующее неопровержимых доказательств. Своего рода прощение авансом. И Разумовский обещает себе оправдать оказанное ему доверие.       Они едут в одной машине, заняв противоположные стороны заднего сидения. Каждый смотрит в свое окно, пока шофер не останавливается. Они заходят в кофейню на Площади Восстания. Внутри – приятная полутьма, разбавленная цветными лампами. Столик на двоих. Латте с карамелью. Они произносят заказ одновременно и смущенно смеются, когда оказывается, что оба пьют одно и то же. Темы разговора причудливо переплетаются. Дима наблюдает за Сергеем, облитым с ног до головы розовым неоном. Хрупкая фигура кажется менее угловатой, обладающей той мягкостью, которую в ней не привыкли видеть. На расслабленном лице – завораживающая улыбка, не имеющая ничего общего с прежним оскалом. Разумовский тоже рассматривает Дубина так, будто видит в первый раз. Впрочем, почти так и есть. Желтый свет путается в волосах, и тот выглядит святым, сошедшим с иконы XVI века. К нему хочется с благоговением прикоснуться кончиками пальцев, и он уже протягивает руку, но тут же опускает обратно на стол, сознавая, что подобное может быть оскорбительным. Особенно для того, кто потерял близкого человека. Особенно для Димы.       Поверх его замерзшей ладони ложится чужая, то ли нагретая чашкой, то ли горячая сама по себе. Разумовский не поднимает взгляда от пенных разводов на дне кружки. Он чувствует недавно вскрывшуюся мозоль на среднем пальце – такие появляются, когда долго-долго точишь карандаши, или когда приходится целыми днями вручную заполнять множество бумаг. Указательный медленно обводит по кругу каждую выступающую костяшку. На ум невольно приходят воспоминания об оставшейся после драки подсохшей корочке крови на кулаках. И о том, как горят потом поврежденные места, стоит попасть в ранки щелочному хозяйственному мылу. Это придает решимости.       Сергей распахивает глаза, чтобы встретиться с Димиными напротив. В них – невысказанное горе, нежная жалость и, что невероятно ценно, абсолютное понимание. Столько воды утекло, и вот, они остались одни, с разломленной пополам тяжестью потери. Замерли на перепутье, объединившем их дороги. Они думают «а что дальше?», когда допивают кофе. Они думают «может, вместе?», когда выходят в сырость улицы. Они думают «оно того стоит», когда вызывают одно такси на двоих.       Когда они вваливаются в небольшую прихожую Диминой квартиры, они уже ни о чем не думают. Потому что дальше - жесткие и бесцеремонные поцелуи. Дальше - ровные следы от укусов на чьих-то плечах. Комната, утопающая в мутной полуалкогольной дымке. Исполненные отчаяния, резкие, грубые движения. Сжатые до судорог белые пальцы на чужих бедрах. Толчок. Еще. Оно того стоит. Не потому, что это на грани боли и удовольствия, и не потому, что в нейронной сети мозга взрываются гормональные эндорфинные бомбы, а потому, что на краткий миг они оба не чувствуют ничего, кроме опустошающей близости. И они не вспомнят ничего об этой ночи, даже обнаружив свои усыпанные кровоподтеками тела в тесных объятиях. Так правильно. Так и должно было случиться.       Дима встает первым, оставляя Сережу досматривать предрассветный сон. Готовит несложный завтрак, на всякий случай, на двоих. Он не знает, что едят по утрам гении и миллиардеры, но предложить хотя бы сваренный в турке кофе все равно стоит. Разумовский просыпается под запах поджаренного хлеба, и этот запах разительно отличается от того горчащего угольного, что он ощущал недавно. Этот запах – домашний, напоминающий о солнечных летних пробуждениях и о джеме из полупрозрачных яблок с розовыми прожилками. В голове возникает образ чего-то такого же теплого и лучистого. Кого-то. И, впервые за долгое время, Сереже хочется улыбаться широко и свободно. Он выходит из комнаты в белье и футболке, не потрудившись надеть штаны. Дима смотрит на него через плечо. Хмыкает, замечая забавную надпись поперек груди, вопросительно кивает на тарелку с тостами и, получив согласие, ставит ее на стол.       - Спасибо. – Разумовский первым нарушает молчание.       - За что?       - За все. Чем бы оно ни было. Они кивают друг другу через стол. Едят. Моют посуду. Одеваются. Едут в лифте, достаточно тесном, чтобы сталкиваться локтями. От подъезда расходятся в разные стороны, бросая осторожные взгляды на удаляющиеся в стену дождя фигуры и унося с собой неуверенное «еще встретимся?».       Когда от разобранных за день документов в затылке начинается свербящая боль, Дима гасит лампу на рабочем столе и по сумеречному Питеру возвращается домой. У въезда во двор его ждут. Разумовский, сменивший потрепанную куртку на темно-серое пальто, стоит в пятне фонарного света, отчего нелепый пучок на его макушке светится, как старая лампочка накаливания, у которой вот-вот перегорит вольфрамовая нить. Дубин удивленно приподнимает брови, и тот спешно объясняется.       - Я… хотел предложить поужинать, но у меня не было номера. Только адрес… – виноватое пожимание плечами выдает его с головой. Но Дима вовсе не против. Он убирает ключи обратно в карман и несколько кварталов следует за Сергеем. Тот приводит его к дому – обычной новостройке, без заборов и охранников, зато с домофоном и солидной железной дверью. В просторной квартире витает запах чего-то незнакомого, но однозначно вкусного. На созданный ими шум выходит темноволосый мужчина, кажущийся смутно знакомым: хорошая физическая форма, гладко выбритый подбородок и складка между бровями, разгладившаяся при виде Разумовского, запутавшегося в шарфе. Он сдержанно представляется, поправляет висящее на плече вафельное полотенце и возвращается на кухню. Дима вспоминает, где видел его – в материалах дела Чумного Доктора. На фото Олег выглядел старше и суровее, может, из-за густой бороды, а может сам по себе. Сейчас же он, какой-то расслабленный и даже довольный, с удовлетворенной ухмылкой помешивает деревянной лопаточкой содержимое сотейника и не походит на прожженного наемника.       Разумовский, успевший скинуть верхнюю одежду и вымыть руки, заглядывает в кастрюльку с чем-то густым и белесо-кремовым. Набор выставленных на стол баночек со специями недвусмысленно говорит о планируемом блюде. Они присоединяются к работе, посыпая мукой доску, пол и немного - цветастую рубашку Сергея. Журнальный столик в гостиной мал для троих, поэтому они рассаживаются в креслах, балансируя тарелками с лазаньей на коленях. Заговаривают о новой открывшейся галерее. О найденном где-то в Западной Европе образце графики, отличающемся значительным влиянием развитой в том регионе иконописи. Под аккомпанемент раздраженных вздохов Дима доказывает, что Эпоха Ренессанса несомненно лучшая в истории искусства в общем и живописи в частности. Разумовский наблюдает за узкой линией губ, вопреки привычке не обращая внимания на произносимые слова, и в следующий момент уже тянется, чтобы кратко прикоснуться к ним своими. Выражение сиюминутного взлета, переливающегося через край восхищения – не более. Невысказанный вопрос, на который ему внезапно отвечают. Незаметное исчезновение Волкова, оказавшегося проницательнее их обоих, они обнаруживают только когда разрывают затянувшийся поцелуй.

***

      Игорь ежится от пронизывающего ветра и плотнее кутается в кожаную куртку. Из-за стены сосен он наблюдает за странной парой. Невысокий мужчина в толстовке поддерживает за локоть другого, чья длинная медно-рыжая коса лежит на лацкане небесно-голубого пиджака. В этом жесте так много интимного, что едва ли можно принять его за дружеский. Они следуют мимо воинских захоронений к открытой части кладбища, иногда перекидываясь тихими фразами. Слов не разобрать. Гром следит за ними взглядом, и его лицо принимает озадаченное выражение, когда двое останавливаются напротив…его могилы. Разумеется, она ненастоящая, но знает об этом только он сам да еще пара человек из верхов. Официально же майор мертв для всего мира уже полтора года. И, несмотря на то, что нужных людей удалось недавно задержать, он решил повременить с триумфальным возвращением. Взглянуть на место, где «похоронен», казалось довольно символичным, учитывая количество раз, когда ему удалось избежать смерти.       На землю лег упакованный в коричневую бумагу букет – охапка хрупких белых гипсофил, облаком обнимающих огненно-оранжевые розетки цинний. Послышался всхлип. Мужчина в костюме быстрым движением отер рукавом щеку. Спутник, повернувшись, обнял его за вздрагивающие плечи, и Гром, наконец, смог увидеть лицо.       - Дима? – пораженно выдохнул он. – Но кто это, черт возьми?       Обрывок разговора, ставшего громче, долетел до Игоря. Услышав имя, он привалился к шершавому стволу, надеясь на то, что догадка не подтвердится.       - …тише, Сереж, все хорошо. Давай, пойдем домой. Олег обещал заехать за тем шардоне от Лефкадии, «Амфитрионом».       - Хорошо. Может, вообще не стоило приходить? – в том, что это Разумовский сомневаться больше не приходится. – Так безобразно разреветься из-за всего этого...       - Все в порядке, правда. – Дима заглядывает в покрасневшие глаза и стирает большими пальцами влажные дорожки под ними. Давай, нас заждались.       Подозрительно горит в пересохшем горле. Вдох получается поверхностным. Гром выходит из скрывавшей его тени и направляется к выходу. Он здесь лишний.