Огненный шторм в ромашковом чае

Лаборатория «Red Cell Genetics». Вашингтон, округ Колумбия 23 сентября 2000, 9.20 (по местному времени) — Коннор… Коннор! Проснись! Чей-то незнакомый дрожащий голос умолял, и ярко-алая дымка нехотя растворялась вместе с обуявшим нечеловеческим бешенством. Но переполненные звериной силой ладони уже уверенно легли на чужие виски. Хруст… Рывок… И долгожданная тишина, больше не разрываемая криками и стонами… На залитое кровью жертв лицо попали новые капли. Он слизал те, которые питали губы, и вытер глаза рукавом свитера. Откинул в сторону оторванную голову, как футбольный мяч, и перешагнул упавшее перед ним тело в белом халате. Оглянулся на закрытую клетку и хищно улыбнулся. От его выхода наружу жалких людишек спасала многоуровневая защита помещения. Газ, кислота, ток, стальные балки вместо обычной решётки, противоударное стекло… Он мог пройти несколько уровней прежде, чем его выводил из строя очередной. Организм, всё ещё где-то на треть состоявший из человеческих клеток, предательски сдавался, не выдерживая одновременного воздействия электрических разрядов, брызжущих в лицо ядов и отравляющих аэрозолей. Обычного человека даже один вид защиты убил бы моментально, но его невозможно было уничтожить такими способами, только ослабить. Он быстро регенерировал, однако на процесс восстановления всё равно требовалось время. И весь внутренний ресурс истощался, когда до выхода оставалось пройти ещё две или три защиты. В подкошенном состоянии он уже не мог погнуть, как пластилин, металл или разнести ударом корпус толщиной в десяток дюймов. Приходилось возвращаться, чтобы прийти в себя. А испуганные учёные, после каждой его попытки выйти, достраивали в цепочку защит новые охранительные барьеры. Но он всё же нашёл способ выбраться, о котором мучители не могли подозревать. Окинув глазами окровавленные стены лаборантской, несколько тел и голов, валяющихся на полу, он счастливо рассмеялся в голос. Впереди осталась лишь одна дверь, ведущая в коридор. И если раскиданные сейчас по кускам безумцы вошли через неё с глупой попыткой остановить его, значит, за ней уже ничего не грозит. Под ботинками хрустнуло несколько шприцев, ещё пару он со злостью раздавил сам, один — вырвал вместе с рукой из бездыханного тела. Швырнул конечность в сторону клетки, не без интереса рассматривая, как она зависла над полом в разрядах тока. Сейчас каждая из защит была активирована на полную мощь, но они боролись с пустотой внутри. Ведь пугающий учёных до дрожи в коленях монстр уже оказался снаружи… Сделав шаг к выходу, он остановился напротив небольшого зеркала на стене. Провёл пальцами по щетине и небрежно зачесал растрёпанные волосы назад. Внимательно посмотрел в глаза своему отражению. Являясь отзеркаленной копией человека, он был как две капли воды похож на свой исходник. И как бы ни хотел отличаться от него, длина волос, щетина, даже красный цвет белков и радужек внешне не делали его абсолютно непохожим на прототипа… В отличие от того, что жило в клетках и перестраивало его в чуждое людям существо. Он ещё раз глянул алым зрением на тела и с досадой отметил — среди них нет главной. Но горечь от отсутствия женской головы на полу моментально обратилась в сладкое предвкушение, стоило только открыть дверь и выйти в длинный коридор. Стерва, чьи белые волосы в налитых кровью глазах сейчас отливали красным, стояла на ступеньках лестницы, ведущей из подвала вверх. Туда, где находились рабочие кабинеты сотрудников лаборатории. Для всего остального мира работавшие там и только что убитые им исследователи являлись светилами науки, пытавшимися побороть смертельные болезни. И под солнцем находились их лаборатории, в которых они обследовали обычных пациентов, проводили научные конференции и обучали студентов. Но в прошлом месяце компания учёных приняла в свой состав гадюку, пообещавшую им, что в её руках есть ключ, открывающий двери к безграничным возможностям. Она нашла новых союзников, и он попал в очередной ад под землёй, где велись нелегальные и антигуманные эксперименты. Но теперь наконец-то имел шанс выбраться из места, где они хотели создать армию ему подобных… Ради сотворения таких, как он, учёные брали за первую основу человеческие клетки, а за вторую — клетки существ, именуемых на Земле инопланетными паразитическими тварями. Люди, возомнившие себя богами, создавали отражения тех, кто родился под солнцем, но любое такое отражение неизменно превращалось в хищную тень существ, живущих в свете звёзд. — Как ты вышел? — Голос беловолосой суки даже не дрогнул. Как и пистолет, зажатый в руке и направленный на него. Он улыбнулся одним уголком рта. Мир снова ярко заалел, и её «страшное» оружие, стреляющее дротиками с препаратом подчинения, теперь больше не являлось для него угрозой. Она могла поработить его только в момент, когда он находился в человеческом сознании. — Как ты выбрался, Коннор? Ты понимаешь, что убил десяток неповинных людей? Людей, которых дома ждали семьи. Которые помогали больным людям побороть рак… Он пропускал её фразы мимо ушей. Она больше не сможет воззвать к человеку, а так, по имени, беловолосая стерва обращалась к нему, только когда он превращался в монстра и становился опасным для изучавших его мразей. Эллейн Сперви называла его Адамом, а женщину, созданную вместе с ним, Лилит. Он сам не признавал данное ему создательницей имя, какое-то время называл себя исключительно Коннором. Ведь сразу после «рождения» он пришёл в сознание Коннором Дойлом и ощущал себя им… Пока в теле не начала алыми отголосками давать о себе знать вторая сущность, ДНК которой примешали к клеткам прототипа. И сознание Дойла — такого правильного защитника людей и поборника справедливости — медленно, но верно принялась убивать разрастающаяся чужеродная клеточная система. Сначала процесс для буквально выживаемого и стираемого из тела Коннора Дойла был слишком мучительным и на физическом, и на психическом уровнях, но тот этап давно остался в прошлом. Сейчас перерождённый на две трети организм всё сильнее раздражала не убитая до конца связь с прототипом, и он люто ненавидел остатки приторной основы, которую до сих пор не сожрали алые клетки. Но он не смог отказаться от имени прототипа, только изменил в нём одну букву. И стал Коннером. Прямо сейчас надоедливый и то и дело берущий над ним верх моралист спал, а Коннер, чтобы выйти из лаборатории, должен был оставаться собой, то есть чужеродной тварью для всех остальных. И если стерва хочет увидеть, как он выбрался из клетки, он ей покажет. Коннер прикрыл веки и попытался раскрутить в солнечном сплетении красный огненный вихрь. Теперь должно получиться быстрее, это только на первую попытку он потратил всю прошедшую ночь и половину утра, так как не понимал, как использовать полученную энергию. В наследство от прототипа ему досталась не только изначальная личность, но и одна его особенность, о которой Коннор Дойл никогда не знал… И даже если бы наконец понял, как он может использовать сверхвозможности, этот чистоплюй по своей воле никогда бы не смог отобрать у других каплю или искру силы ради себя. А вот Коннер смог… Но он нашёл ресурс совсем не в том, из кого изначально ожидал его высосать… Превратившись больше, чем наполовину в инопланетного монстра, он потерял стойкую связь с прототипом, которой раньше пользовался. Несколько месяцев назад он легко мог оказаться в его шкуре и какое-то время действовать за него, но с недавних пор переход не удавался. Дойл больше не поддавался в моменты, когда Коннер хотел поменяться с ним местами и сотворить с его огненной возлюбленной то, о чём мечтал. Он видел её аппетитные формы всего один раз глазами Дойла. Он ненавидел всех, кого любил прототип, и для каждого видел особый исход… Больше всего ждал встречу с Адрианой. Не энергетическую, а физическую. И желал пропитать свой член не только её смазкой, но и кровью… Но пока он не мог взять её всю. И если Дойл теперь постоянно давал отпор, то связанная с ними обоими женщина была более беспомощной в плане защиты себя от его вмешательства, и он легко заимствовал сверхъестественную силу, перенимая также те способности, которыми она обладала. Коннор всегда действовал ей во благо, а Коннер стремился выпить до дна её энергию, чтобы хватило сил совершить переход из клетки в безопасное пространство его тюрьмы, а может, и за пределы лаборатории. Но сколько бы усилий он сейчас ни прикладывал, тот огненный смерч, испитый из женщины Дойла, больше не крутился внутри бешеным вихрем. Сил осталось меньше, чем он думал, но и живое препятствие с бесполезным оружием, зажатым в ладони, не являлось для него явной угрозой, даже если не получится воспользоваться переходом через пространство. Скоро и эти стены окропит кровь, а тело мучавшей его суки он с особой страстью разорвёт в клочки. Вот только преодолевать расстояние бегом не хотелось. Пусть последним, что стерва увидит в жизни, будет демонстрация способностей Адрианы Де Марко. И пусть умрёт от применения силы той, которую с недавних пор ненавидела и стремилась пытать с его помощью. В зрачках полыхнуло пламя, взятое в кольцо алым цветом радужек. В грудь вошло несколько дротиков, но Коннер одним движением смахнул их, как мух, севших на тело. Однако пламенный вихрь в центре живота на миг замер и практически полностью угас. С яростным рыком в темноте за веками он достал алый аркан и накинул его на огонь, рванул угасающую стихию на себя, стремясь взять как можно больше сил и использовать их. И когда горящая красным энергия оказалась рядом с ним в чёрной комнате, Коннер вслух проговорил часть фразы, которую его сердобольный прототип произнёс, беспокоясь за свой любимый огонь и его благополучное горение: — …твои способности восстановились… Коннера не волновала чужая жизнь, которую так оберегал прототип. Она была нужна ему, чтобы сохранить свою. И следом с губ сорвалась истинная цель: — …Теперь я смогу проникнуть… И испить тебя до дна. Но в следующую секунду вслед за пламенем в темноту ворвался синий шторм. Он закрыл собой огонь и, как плёткой, сначала рассёк аркан на две части, а после разорвал на миллион кровавых ошмётков. В черноте больше не существовало ничего, только пустота. Но синий цвет своим хлыстом запустил в теле процесс пробуждения той личности, которая некогда у них с прототипом была идентичной… Человеческой части, которая могла увидеть белый цвет коридора и потолка и которая, проснувшись, мыслила как проклятый Коннор Дойл… Коннер сокрушённо взвыл, отказываясь принимать поражение и рьяно пытаясь не допустить возвращения людской сущности. Но мир всё быстрее обретал цветные краски, а звериные желания и агрессия, порождаемые клетками инопланетной твари, засыпали под давлением Коннора Дойла… — Чёрт! — вырвалось шипением, когда в грудь вошёл очередной дротик. Алые оттенки перед глазами окончательно растворились. Ноги подкосились, и, упав на колени, он уронил разбитый взгляд серых глаз на бетонный пол. Слышал, как цокают каблуки дорогих замшевых туфель, которые беловолосая стерва всегда боялась испачкать, но никогда не прятала за бахилами. Сейчас она шла к нему, сделавшему всего шаг из комнаты, где по полу текли реки крови. И он не сомневался — она самолично засунет его обратно в клетку, ведь, кроме неё, тут никого не осталось. Противиться не хотелось — сознание исходной личности воспринимало окружающую обстановку иначе, а сущность паразита подавил не только синий хлыст, но и препараты… Сука больше не позволит твари какое-то время взять верх. Он проиграл… …И это к лучшему. Так тёмная сторона личности не попытается выбраться отсюда и никому не навредит… Во имя безопасности людей он должен оставаться здесь, раз умереть ему не дают, а убить себя не получается. Олицетворявшая извечный кошмар наяву женщина дёрнула за волосы его голову вверх. На её лице сияла победоносная улыбка. — Ну что, Коннор Дойл, как ты теперь будешь жить с осознанием, скольких людей ты убил? Она толкнула его вперёд, желая, чтобы он посмотрел в комнату, где лежали обезображенные тела. — Я пока не знаю, как ты выбрался из клетки, но я обязательно изучу этот вопрос… Чтобы ты больше не вышел наружу, пока я тебе не скажу! И пока твоя сущность Образца 418 не будет подчинена вот этим… В шею вошёл очередной укол, и он закрыл глаза. По щекам скатилось несколько невольных слёз. Теперь притаившийся монстр оказался в лапах ещё большего чудовища, умеющего порабощать, подчинять паразитическую сущность и использовать для своих грязных дел. Пока он смотрит на мир цветным зрением, она получит от него всё, что ей нужно… И если Коннер, видящий мир в алом цвете, мечтал выйти наружу и убить каждого, кто встанет на его пути, то Коннора никакая свобода не волновала. Он хотел лишь умереть, зная, насколько опасная тварь уже даже не живёт внутри, а является его частью… Осколков прежней личности осталось так мало, и они, разбиваясь, всякий раз резали до невыносимой душевной боли. Ведь он всё ещё помнил, кем был когда-то. Помнил он и своё желание сражаться за людей против всего, что несёт им угрозу. Как же так получилось, что он сам перерождался в того, с кем боролся всю жизнь?.. — Итак, — властным тоном проговорила Мишель, снова дёрнув его голову на себя, — сейчас ты войдёшь в эту комнату, избавишься от тел, начисто уберёшь оставленный тобой бардак, а затем вернёшься в клетку и закроешь за собой все двери. Воля окончательно уснула под действием препарата, разлившегося по венам. И всё, что он смог ответить ей, это: — Конечно, Мишель, я всё исполню… Бауэр Стрит, 712/8. Галифакс, Канада 23 сентября 2000, 20.51 Коннор приоткрыл глаза в надежде, что хотя бы в этот раз не увидит безмолвно нависающую над ним фигуру, хотя кожей чувствовал присутствие рядом. В комнате царила темнота, свет горел только в коридоре, но сканирующий взгляд Адама и в таких условиях прожигал его, будто рентгеном. Коннор понятия не имел, сколько прошло часов и сколько он пролежал на диване в одной позе. Только по чёрному небу за окном понял — уже то ли вечер, то ли ночь. Может, он засыпал, но скорее терял сознание от боли и невозможности вдохнуть полной грудью. А ещё его ужасно раздражал дневной свет, поэтому возникало желание зажмуриться и провалиться куда угодно, лишь бы по глазам не били тусклые солнечные лучи. Сейчас же внутренняя тьма гармонировала с внешними сумерками, сливаясь и соединяясь в сплошную черноту. Мрак окутывал, как одеялом, не доводил опостылевшим светом до бешенства, но липкую гармонию внешнего и внутреннего сумрака моментально разрезали невидимые ножи, просыпавшиеся в теле вместе с пробуждением сознания. И возвращаться обратно даже в чёрный мир, где только боль могла доказать ему, что он всё ещё жив, не хотелось. Но в реальность, слабо освещённую торшером в коридоре, Коннора раз за разом вытряхивал обеспокоенный Адам. Может, потому что слышал его стоны в моменты блуждания в беспамятстве, ведь подавить их волей не выходило. А стоило только приоткрыть глаза, как из груди начинал рваться крик… И лучше бы Адам не трогал и не возвращал обратно. Потому что, пробудившись, Коннор мечтал взять настоящий нож и от безысходности вырезать всё, что находилось внутри: отстроенные заново органы, которые постоянно протыкали острые лезвия боли, и раздиравшие нутро чувства. Его терпению наступал предел, и только спящая за стеной малютка не давала превратиться в обезумевшего монстра, крушащего всё на своём пути. И Коннор с трудом выносил бушующий внутренний смерч дальше, лёжа молча на диване. Сейчас огромным усилием он заставил мышцы лица не сморщиться, но, кажется, Адама его каменное лицо не успокоило. — У тебя пульс еле дотягивает до отметки в пятьдесят, — строго проговорил Адам. — Я вызываю неотложку. — Я сказал, нет! Запрещаю! — из последних сил грозно прохрипел Коннор. — Адам, прошу, оставь меня одного… — Так нет, Коннор, это ты, похоже, хочешь оставить нас с Николь одних. Ты реально не понимаешь, что тебе срочно нужно в больницу?! Когда в тебе уже сраный героизм отыграет? — Это ты не понимаешь! — надорванным голосом выплюнул Коннор. Не пойми откуда взявшаяся злость возрождающим огнём прожгла каждую клетку в теле, но дала сил, и Коннор рывком сел. Комната совершила несколько оборотов, втянутый ртом воздух обжёг лёгкие, а глаза на несколько секунд потеряли возможность видеть, но гневные слова паршивое состояние не смогло сдержать. — При чём тут героизм?! Вот чем мне помогут в больнице, а? Ты же прекрасно знаешь, нихрена твоя кардиограмма не покажет, что я, как мальчишка, влюбился! И ни одна гастроскопия не выдаст результат, что у меня болит живот от этой… — он втянул со свистом воздух ртом и согнулся, — мать её… лю…бви! — Так хорошо, Коннор, если это только любовь. — Адам проигнорировал убийственный взгляд исподлобья и уверенно продолжил: — Ну а вот если всё-таки инфаркт, то дело — дрянь. Хотя с твоими такими делами сердечными до него уже в любом случае недолго. — Адам, пожалуйста, хватит… — жалобно простонал Коннор. — Уйди, ради бога. Я справлюсь с этим сам… — Вот из-за этого «сам» у тебя и проблемы, Коннор! Я не понимал и не понимаю… — Адам запнулся и прислушался. Побоявшись напугать спавшую в его комнате Николь, продолжил чуть тише, но тоже пропитывая каждый звук голоса ответной злостью: — Да какого хрена ты молчишь и продолжаешь терпеть, если сам знаешь причины, почему тебя крутит? Может, это и не сраный героизм, но тогда другого слова, как кретинизм, не подберёшь! И ладно бы Адриана оставалась безразличной и бесчувственной к тебе. Или ты ещё абсолютно слепой, профессор?! — Он выдержал паузу, но никакой реакции от побагровевшего Коннора не получил. — Что там между вами утром такого произошло? Уверен, ничего непоправимого. Стоит помириться… А тебе ещё и очень нужно. Как можно скорее. — Нет! — Коннор чётко выделил отрицание и подкрепил его твёрдым неморгающим взглядом. — Я не буду с ней мириться из-за себя. Не стану притягивать, чтобы облегчить своё состояние. Никогда, ты слышишь, ни-ког-да! Коннор яростно прорычал последнюю фразу и сжал челюсти. Но неожиданно словил отголосок желания всё же продолжить говорить и поделиться тем, что разрывало и съедало изнутри. Пусть он привык справляться со всем один, пусть привык говорить только сам с собой, сейчас ему хотелось орать слова в пространство, ведь всякий раз, как он прикусывал кончик языка, неотпущенные реплики раскалёнными иглами падали вниз и царапали всё на своём пути. И Адам сам напросился… — Ты что, правда не понимаешь одну из главных причин, почему я не делаю шагов Адриане навстречу? — Коннор ойкнул и схватился за бок. — Посмотри на меня! Ты думаешь, я в таком состоянии могу подарить ей счастье? Думаешь, в моей больной голове так легко разорвутся эти грёбаные связи и путы, если Адриана согласится быть со мной? Я пытался их вырвать с корнями на десятке сеансов психотерапии, и у меня нихера не выходит! А мы не в сказке живём, где любовь, как волшебная палочка, лечит все недуги. Да, я знаю, что люблю Адриану, а не только хочу как своё лекарство. И именно из-за любви я никогда не позову её в момент, когда мне плохо, потому что… Коннор снова стиснул зубы до скрежета и обхватил себя за плечи. Как бы он ни хотел поделиться с Адамом тонкостями их связи с Адрианой, уводить разговор в эту сторону было нельзя, но дорожек развития беседы от его психических искажений и так хватало. — Потому что меня нездоровым влечением тянет к ней в такие минуты. Я должен её защитить от своих болезненных установок. — А с чего ты вообще взял, что в желании быть с Адрианой во время приступов есть что-то нездоровое и патологичное? Не поверю, что ты хочешь съесть её, как таблетку! — Адам развёл руки в стороны и пожал плечами. — Скорее, просто мечтаешь, чтобы она приласкала, погладила твой вздутый, расстроенный живот, а это же абсолютно непристойное и больное желание для правильного до кончиков ногтей профессора Коннора Эндрю Дойла! А не дай бог пустишь газы в её присутствии, тогда всё, позор, крест на отношениях и самоличная казнь без права на помилование. — Адам выдохнул возмущение и, приподняв брови, спросил: — Я угадал? Коннор смолчал, только желваками нервно поиграл. — Знаешь, в чём я действительно видел патологическую реакцию бывшего пленника лаборатории? Когда ты в моменты приступов никому не давал прикоснуться к себе, даже зная, что тебе пришли помочь. В бреду ты мог ударить, а в сознании кричал, чтобы убрали руки. Тебя доводила до шока банальная вероятность дотрагивания, ты был готов убить любого, кто причинит тебе боль. И даже когда с тобой всё было нормально, ты избегал случайных касаний, особенно живота, потому что чужие ладони вызывали неприятные ассоциации. Я помню, ты и от Линдсей всё время держался на дистанции, и меня это очень сильно напрягало. Зато знаешь, как порадовало, когда я увидел, что ты без проблем позволяешь Адриане находиться близко и не шарахаешься от её касаний? Коннор снова помрачнел и тяжело вздохнул. Адам понятия не имел, после чего Коннор так легко позволил Адриане входить в личное пространство. В её направленных к нему пальцах не чудился скальпель. И Адриана не зашивала его хирургическими нитками, зато разматывала в его теле нити целительной энергии, бесследно растворяющие боль. Коннор ненавидел вспоминать о тех моментах, когда остро желал, чтобы Адриана избавила его разрывающийся живот от спазмов, применив дар. И он был бы самым последним лицемером, если бы не признался хотя бы сам себе, что одно время хотел её исключительно как лекарство… — Ты просто привык со всеми проблемами справляться один, — продолжил Адам, — но болезнь порой доводит тебя до состояния, когда ты уже не можешь управлять даже обыденными вещами. Так что тут плохого в желании отдохнуть, полежать в объятиях любимой женщины и позволить ей немного поухаживать за тобой? Ты успешно выполняешь роль лидера на работе, хочешь всех и вся контролировать, но позволь себе хотя бы дома иногда быть в другой роли. Дай Адриане немного поруководить тобой, отпусти контроль и расслабься, оказавшись в ласковых и в то же время надёжных руках. Коннор громко фыркнул, отвёл глаза в сторону и нахмурил брови. — Ну да, да, я понимаю, что кейс-менеджер какого-то там года и признанная звезда Управления, чей безупречный лик светит со стенда «Наша гордость», не может отдать бразды правления над собой женщине, которая тоже работает в должности начальника. — Адам цокнул языком и покачал головой. — В общем, сами разберётесь, в какие роли дома играть, но ты сразу не фыркай. Вспомнишь моё слово, тебе может неожиданно понравиться передача власти в женские руки. Он как будто бы всё ждал хоть какой-нибудь ответной реакции от Коннора, но тот для себя решил хранить безмолвие. Может, так словесный поток Адама быстрее иссякнет. Но Адам, кажется, наоборот, обрадовался отсутствию возражений и продолжил свой монолог: — А сейчас можешь мне не отвечать, просто про себя обозначь, каких действий ты ждёшь от Адрианы, когда болеешь? И если только обычную заботу и поддержку, то тут нет никаких патологических звеньев, Коннор. Тебе просто гордость мешает показать себя недомогающим. Ты привык быть лидером, командиром, привык вести за собой в любую погоду, а не валяться больным в постели. Но я знавал солдат, которые на войне обгадили штаны, однако выстояли перед напором врага и после завершения военных действий получили медали за храбрость. И они были достойны этих наград, потому что в первую очередь они — люди, и ничто человеческое им не чуждо. Коннор подумал, что из Дженнерса вышел бы прекрасный психиатр. Даже не зная всей картины происходящего, он точечно подмечал самые важные моменты и задавал вопросы, на которые Коннор сам себе никак не мог ответить. Он действительно не понимал: только ли из-за своих психических нарушений он хочет, чтобы Адриана находилась с ним в минуты, когда ему плохо? Или это в самом деле вполне обычное человеческое желание — получить заботу, нежность и ласку от того, кого любишь, и того, кто любит тебя? Может, этого требовало сердце? Если достроить цепочку умозаключений Адама с поправкой на способности Адрианы, может, такая динамика в отношении к Адриане могла свидетельствовать о постепенном перестраивании изначальных патологических реакций в адекватные человеческие желания? Но всякий раз, когда Коннор представлял, как подпускает Адриану к себе в моменты слабости, ум и вся его сущность начинали сопротивляться, принимая такое стремление то за патологию, то за глупую прихоть. Хотя уже несколько месяцев во время приступов Коннор всего лишь мечтал, чтобы она была рядом. Он не только не видел её своим обезболивающим, он точно знал — Адриана никак не поможет ему даром, потому что способности спят, и от этого даже становилось легче. Адам абсолютно прав в одном: всё, что Коннор хотел получить от неё, — обычные поглаживания и поцелуи. В бреду вспоминал, как когда-то его гладила и целовала мама, и её уютная безграничная забота помогала легче переживать течение болезней. Да и в последнее время, когда он чувствовал себя здоровым и полным сил, его ведь тоже постоянно сопровождало стремление получать от Адрианы обычную ласку, пусть и иного характера. Да, он мечтал брать, но с не меньшей и даже двойной силой собирался дарить ей ответную нежность. И если бы Адриана заболела, он бы плюнул на работу и что угодно, чтобы окружить её заботой и быть с ней. Но мужчина и не может поступить иначе, он должен оставаться сильной и надёжной опорой для возлюбленной. И как Коннор ни старался, он не мог представить, как делегирует роль опоры Адриане. Точнее, мог, но очень стыдился даже воображать такое. А ещё после сегодняшней ночи его насторожила и в какой-то степени испугала другая перспектива — Адриана вряд ли будет молча лежать рядом и смотреть, как он мучается. Наверное, станет гладить и целовать, как ему представлялось в минуты боли и как в точности случилось в реальности. Но он категорически не хотел, чтобы возлюбленная помогала ему избавляться от распирающего живот воздуха или смотрела, как его тошнит. И кто знает, может, по времени его пребывания в санузле она рано или поздно догадается о других проблемах и захочет не только дать ему лекарство, но и промыть постоянно забитый кишечник. И вот тогда неизвестно, что покажется ему более страшным: болеть в одиночестве или повернуться к Адриане задом, явив самый высокий уровень неприглядной интимности. — Может, дело в гордости, — с кислым выражением лица отозвался Коннор. — Но если мои желания — не патология, всё равно со всех сторон хреновая перспектива начала нашей истории для Адрианы рисуется. — Отобрать бы у тебя уже эти карандаши, которые раз за разом пытаются нарисовать ненаступившее будущее и никак не хотят изображать настоящее, — проворчал Адам. И Коннора опять эмоционально прорвало: — А знаешь, как не хочется прикладывать к предложению руки и сердца путёвку к ежедневному лицезрению содержания мало что удерживающего в себе желудка и отнюдь не романтическую историю о другом органе желудочно-кишечного тракта, который, наоборот, отказывается открывать дорогу с трудом переваренному… — Коннор выругался себе под нос, поймал одновременно обеспокоенный и осуждающий взгляд Адама и тоже принялся недовольно бубнить: — Так точно, ты говорил — дело дошло до соматических нарушений! Да, доктор Дженнерс, вы оказались чертовски правы: сначала я не ел из-за расстройства пищевого поведения, а теперь уже подыхаю от любой пищи, которую организму стало сложно усваивать. И речь не о сегодняшней ночи, всё гораздо хуже. Теперь я даже не уверен, что смогу съесть то, что приготовит Адриана… Ох, боже… — Коннор снова согнулся от спазмов, шумно проглотив слюну. — Пойми, Адам… Я не тот, кем был когда-то давно: со стальным здоровьем, адекватной психикой и блестящими карьерными перспективами. Может, тот Дойл, влюбившись, и не тормозил бы так долго, но я больше не он, и меня очень беспокоит, насколько я смогу обеспечить счастье, стабильность и благополучие любимой женщины… — Открою вам страшный секрет мироздания, профессор, — заговорщицки проговорил Адам. — Конец света точно не случится, даже если Адриана пару раз увидит, как выглядит приготовленная ею пища на выходе… Коннор при очередной попытке проглотить противную, вязкую слюну подавился и снова побагровел, но внутренне признал — Адам всё же хороший врач. От его слов пульс уже явно перевалил за сотку, появились хоть какие-то силы и ушла разбившая почти до паралича слабость. — И ты всё время забываешь самое важное… — Адам заговорил мягко, доверительно, без оттенков осуждения и недовольства в голосе. — Адриана тебя никогда не знала тем, кем ты был. Зато узнала уже после «Улья» именно вот таким. — Окинул Коннора взглядом. — Мне кажется, она понимает, на что идёт, и её не сильно пугают смутные перспективы, иначе она бы не стремилась тебе помочь. А тебе нужна помощь, как бы ты ни брыкался. Просто не решай за неё. Понимаю, хочешь оградить, не желаешь втягивать в проблемы. Но как бы ты ни хотел изобразить для Адрианы сказку, в которой рыцари не сидят по часу в отхожих местах, ты сам недавно говорил, что мы живём в реальности. Так пусть Адриана сама сделает выбор, в какой действительности ей жить. Хочет ли она дальше искать идеального рыцаря или жить с вот этим, пусть и выпрыгивающим из трусов не только в попытке все звёзды для неё достать. — Он снова пристально посмотрел на Коннора. — Пока этот рыцарь больше похож на обожравшегося серого волка… — сказал Коннор вслух, а про себя додумал печальную аналогию со сказкой. Однажды он «съел» свою Красную шапочку, и её искра навсегда осталась в нём. Теперь он чувствовал течение её жизни внутри себя. Коннор уронил лицо в ладони и промямлил: — Потому что от разлуки с любимой Красной шапочкой в брюхе этого волка начинает зиять дыра, и он готов набить его до отказа чем угодно, даже наполнить болью, лишь бы не ощущать пустоту без неё. — Ты похож на себя, Коннор. И ты не безнадёжно болен, не нагнетай драмы в свою любовную историю. Перестань заедать проблему, попробуй её решить иначе. Коннор снова громко фыркнул и прикусил язык. Следом потёр щёку. Так вот, решил уже. Сразу же, как смог, так и решил. Это только Адам видел его невероятным тормозом, не зная, что Коннор всегда был готов врубить газ на полную катушку в тот самый день, когда барьеры Адрианы падут и она будет в безопасности. Но кто ему виноват, что гормоны счастья так вдарили по мозгу, что вышибли все подобранные слова и развязали язык не для говорения? Хотя он зачем-то вспомнил, как пытался наладить отношения с Линдсей разговором. И какие правильные фразы только ни подбирал, всё равно не вышло… С Адрианой словесный этап оказался напрочь пропущен, а исход примерно тот же. Выходит, если бы он писал сухой отчёт по своим стратегиям в личной жизни, то явно сделал бы приписку: «Рекомендовано засунуть язык и другие органы чувств в место, откуда они самостоятельно не выберутся». Коннор сморщился и потёр обеими ладонями живот, когда это самое место вдруг отозвалось громким болезненным урчанием. — Чем раньше ты дашь Адриане выбор, — Адам, кажется, снова воспринял длительное молчание Коннора как почву для засаживания правильных семян в грунт разума названого сына, — тем меньше навредишь себе и сделаешь короче путёвку любимой к лицезрению неприятных содержаний твоего организма. Я уверен, она сможет быстро вылечить тебя… — Да не хочу я, чтобы она меня лечила! — моментально взорвался Коннор. — Ты не понимаешь, что ли? — Он уложил ладонь на лоб и откинул голову назад. — Нахрена мне подписывать на такое женщину, которая явно заслуживает больше, чем ей может дать больной мужик? — А нахрена её отталкивать, если она сама может быть не против подписаться? — Адам тоже заговорил на повышенных тонах. — Я и говорю, ты решаешь за неё, Коннор! Не думаю, что Адриану может смутить и как-то отпугнуть твоё расстройство, — он задумался и через время добавил: — любое из. Но нужно спросить у неё. Сначала расскажи ей правду, как бы тебе стыдно ни было, дай ей выбор, а потом уже прими его. Но это должно стать её решением, а не твоим за неё. Он немного подумал, в очередной раз несколько раз скользнув по Коннору острым взглядом. — И если хочешь получить диагноз от меня: ты более, чем здоров сейчас. В психическом плане, я имею в виду, а в физическом ты сам себя запустил и довёл своими пищевыми качелями. Поэтому заканчивай считать себя больным на голову, иди к гастроэнтерологу и мирись с Адрианой. Твои желания — не патология. Я уже говорил, если бы ты всё ещё страдал от психического расстройства, ты бы не думал, насколько с тобой будет счастлива Адриана. А все эти твои остаточные явления и связи не несут никакой угрозы для неё. В мире масса обычных людей, у которых болят органы от страхов и стрессов, но это не мешает им строить отношения и создавать семьи. Я понимаю особенности твоего травматичного опыта, но, Коннор, пожалуйста, не дай теням прошлого уничтожить твоё настоящее. Коннор приоткрыл рот, чтобы ответить, но так и не нашёл что. Умом он понимал — в чём-то Адам прав. Но вся эта психология прекрасна, когда касается обычных людей. А в его отношения с Адрианой неизменно вмешивались непонятные энергии и связи, в десятки раз усугубляющие понимание происходящего. И самое ужасное, ни в одной книжке не написано, как разобраться с установившейся между ними связью. Даже отец Адрианы, даже Дерек Рейн, которые изучили ворох документов, не нашли ответов… Оба твердили одно и то же: «Вам и Адриане придётся самим разбираться, как работает ваша связь. И самим «калибровать» её». Припоминание фразы снова чуть не заставило Коннора взвыть. Походу, и Дерек, и Уильям ждали, что он и Адриана в соавторстве напишут диссертацию для частного пользования, где изложат методы калибровки. Но Коннор не соглашался узнавать, как работает связь, в условиях тока энергии Адрианы к нему. Только… решит ли эту проблему дистанция? Что, если он, сам того не подозревая, сейчас тоже тянет из неё силы, и ей плохо? На эту мысль очередным нестерпимым приступом боли отозвался желудок, и Коннор застонал, обхватывая себя за живот. — Так… Я вызываю неотложку или Адриану? — предложил Адам. — Ни то и ни другое! — промычал Коннор и принялся раскачиваться, сжимаясь в комок всё сильнее. — Да чтоб тебя, Коннор Дойл! — Адам склонился к нему и сжал пальцами плечо. — Ты явно хочешь нарваться на третий вариант — катафалк. Всё, запрещай или нет, вызываю помощь. И не смей возражать! Я не возьму на себя… — Десять минут, — слабым голосом прошептал Коннор, не разгибаясь. — Пожалуйста… дай мне десять минут. Обещаю, если спустя это время мне не полегчает, я прислушаюсь к твоим вариантам. Сейчас попробую… — он на несколько мгновений задохнулся, — остановить приступ, если это действительно любовь так бьёт по органам. Адам в ответ только грозно засопел и, всплеснув руками, вышел из комнаты. А Коннор рухнул обратно на диван и обнял колени. Боль то ли в животе, то ли в груди только нарастала, стоило подумать про Адриану. Сейчас он уже не понимал, болит ли у него сердце или желудок, а может, и то и другое. Значился в списке и третий вариант — разрывалась душа за Адриану. Ведь Коннор не мог не думать, где она, что с ней и как она переживает утреннюю ссору, хотя собственный организм отчаянно убеждал обратить внимание на себя. Но Коннор не хотел верить, что у него сердечный приступ. Он видел своё состояние расплатой за разрыв с Адрианой. И если это действительно так, он сможет взять себя в руки до момента, пока фраза про катафалк не стала реальностью. Реакцию своего организма он сейчас и понимал, и нет. Да, он переживал потерю Адрианы, поэтому его так сильно крутило. Но, главное, Адриана жива, с ней всё хорошо, и ему просто нужно уяснить — рядом с ним ей может стать плохо, а он не может позволить этому случиться. И близко не подпустит её к себе в таком состоянии, если утром каким-то непонятным для себя образом взял то, на что не имел никакого права, и даже, возможно, сделал ей больно… Больше он никогда не станет для неё паразитом, осознанно использующим любимую женщину в своих целях или неосознанно берущим нечто во благо себе. И если процесс энергообмена настолько неконтролируемый с его стороны, он оградит её от себя, чтобы больше не потянуть и искры силы. Скорее всего, на расстоянии это окажется куда сложнее совершить, а вот пересекаться с ней в одной квартире не хотелось. И не только из-за связи… Хоть окружение и видело Коннора Дойла всегда стальным и непоколебимым, на самом деле он никогда не был железным, запрограммированным роботом. И вряд ли способен на постоянной основе играть бесчувственного чурбана рядом с Адрианой во время её визитов к Николь. Коннор скривился. Пусть он не робот, но искажённые программы в мозгу всё же присутствовали, именно они и портили ему жизнь. Но каким антивирусом их снести, он не представлял… А, главное, не понимал, как хоть на время усыпить вирус по имени «любовь», ведь знал, что если чувство, поселившееся внутри, убить, он умрёт вместе с ним… И плевать, что доведёт его до смерти: невылеченные искажённые программы, воспринимающие пустоту без возлюбленной как смерть, или инфаркт от переживаний. — Я только хочу, чтобы с тобой было всё хорошо, — еле прошептал Коннор, закрывая глаза. Эти десять минут он планировал думать только о себе и прекращении своих страданий, если их источником являлась любовь. Верил, что сможет себе приказать, сможет встать, едва часы отмерят десять раз по минуте, и сможет жить дальше, не убив себя, а перестроив неправильные программы в голове и теле. Ему будет достаточно знать, что Адриана в порядке и ей ничего не грозит. У него должно получиться перепрошить ассоциации и убедить себя, что он потерял любимую для её же блага. Но стоило снова погрузиться в кромешную темноту, мысли закружили только вокруг образа маленькой фигуры, лежавшей на берегу океана. Коннор нахмурился и всмотрелся в картинку, родившуюся за темнотой век. И, неожиданно вдохнув свежесть океана, потянулся к разметавшимся по песку волосам… Остров Эйнджел, Калифорния, США 23 сентября 2000, 16.58 (по местному времени) Он нежно обнял её, прижал к себе сильнее. Погладил по волосам и поцеловал в затылок. Адриана сладко улыбнулась и попыталась устроиться получше в его тёплых объятиях, но зашипела от неприятных ощущений в теле. — Коннор… — пролепетала она, с трудом сев на холодном песке. — Что… Адриана обернулась — рядом с ней никого не было. Глянула на часы, и брови невольно поползли вверх. Спросонья не сразу прикинула в голове, сколько сейчас времени в Калифорнии, ведь солнце всё ещё не зашло. Но в Галифаксе стрелки часов приближались к девяти вечера. Значит, она пролежала на побережье без чувств больше десяти часов. Однако её не покидало ощущение, что она спала вместе с Коннором, а не в одиночестве на холодном песке. Адриана повернула голову в сторону причала, едва видневшегося с места, где она сейчас находилась. И вдруг вспомнила, как Коннор в порту спускался по трапу в тот день, когда они оба летели из Сан-Франциско в Галифакс. Тогда Коннор будто светился изнутри, попав в свою стихию. Несмотря на явный недосып, он задумчиво улыбался, глядя на волны и судно, оставшееся за спиной. Его волосы и полы куртки развевались в разные стороны, но он не пытался воспрепятствовать порывам ветра. Зато подставлял лицо под первые нерешительно скользившие лучи солнца и дуновение морского бриза. Адриана никогда не видела Коннора таким воодушевлённым и расслабленным, и его вид моментально заставил её забыть обо всем. Тогда она, лишённая связи с ним, чувствовала силу Коннора, его счастье и наполненность от соприкосновения с родной стихией… И чувствовала невероятное притяжение к Коннору. Несмотря на то, что их не связывали отношения, ощущала особую близость. А сейчас она находилась на острове, окружённом океаном, совсем одна… Её ледяной шторм оказался так далеко… И даже её дар, позволяющий за секунду вновь оказаться рядом с ним, в миг не уничтожил бы выросшую между ними пустую чёрную пропасть. Стоило подняться на ноги, Адриану затрясло. И она не сразу поняла, что жар, резко опаливший кожу, не её собственный… Отец появился, словно из ниоткуда. Он даже не шагнул на берег, а вылетел из завибрировавшего красной рябью воздуха, отчаянно жестикулируя. — Чёрт бы тебя побрал, Адриана Лора Де Марко! Я весь день тщетно пытался почувствовать, где ты и что с тобой! И только когда ты пришла в себя… Ох… Он кинулся к дочери, прижал обе ладони к её лицу. Грозная складка на лбу быстро разгладилась, в глазах сверкнуло волнение. Резким движением Уильям стянул с себя пиджак и обернул вокруг плеч Адрианы. — Боже, детка, ты меня так напугала… Как ты? Он всё ещё держал её лицо в ладонях и пристально всматривался. И от его взгляда Адриану затрясло ещё сильнее. Она не смогла ничего сказать — разрыдалась и уткнулась носом в его рубашку. — Дженнерс мне сказал, что вы поругались, — глухо произнёс Уильям и сильнее притянул её к себе. — Коннор тебя обидел? — Это… я… я первой его обидела. — Всхлипывая раз за разом и шмыгая носом, Адриана чувствовала, как мурашек, бегавших по телу, то словно опаляет огненной волной, то сковывает морозом. — Ты был… там? У них? — Был. Тебя искал. Что произошло, Адриана, ты можешь внятно ответить? — Его голос снова грозно окреп. — Коннор в отключке лежит почти весь день, ты тоже лежала здесь без сознания. Если бы просто спала, я бы тебя нашёл. И хорошо, что ты шагнула в Калифорнию, где сегодня тепло и сухо… — Коннор… В отключке? — пролепетала Адриана, поднимая умоляющий взгляд на отца. — И ты… не помог ему? — Ему? — громыхнул Уильям. — Я чуть с ума за день не сошёл, пока пытался тебя найти! Я не чувствовал тебя, Адриана, понимаешь? Испугался, что ты умерла… Мало мне вашей непонятной связи, так у вас ещё и любовь с какой-то немыслимой трагедии начинается. Вы что, сдурели оба так ссориться, чтобы потом валяться без сознания и энергий на разных сторонах континента? — Это связь… — увереннее ответила она. — Всё из-за связи. Кто-то снова попытался откачать из меня силу. И я… Я не хочу верить, что это Коннор. Ты ведь мог видеть ночью цвет силы, которая вмешивалась в наш с ним канал. Что ты запомнил? Уильям на миг задумался. Затем, приоткрыв рот, резко нахмурился и сорвал очки, глядя куда-то мимо Адрианы. — Что, папа? — нетерпеливо спросила Адриана, видя, как отца всё больше шокирует некое озарение. — Старый дурак… — Он криво посадил очки на переносицу. — Я был настолько уверен, что это Коннор высасывает из тебя энергию ночью, что реально упустил важное. Да, я видел синие прожилки стихии Коннора в твоём солнечном сплетении, которые оплетали красный огонь твоей силы. И я, уже порядком измотанный, не хотел терять свой ресурс, чтобы вглядываться пристальней. Я стремился удержать тебя, неважно от чего или от кого спасая… И, кажется, спутал цвет твоей энергии с… другим. Мне показалось, что это Коннор своей синей сетью забирает у тебя восстановившиеся крохи, но, Адди… — он снова ненадолго замер, — из тебя пил силу кто-то другой… Тот, чьи нити мерцали алым. — Алым, — еле шевеля губами, повторила Адриана. — Я видела отблески такого цвета сегодня, когда Коннор попытался поцеловать. Меня словно стянули алые жгуты, похожие на сеть капилляров или вен. Но эта энергия… Она точно не Коннора, хотя у неё будто бы есть какое-то родство с ним. — Её глаза тоже широко распахнулись. — Алую сеть разорвали синие нити… Чёрт! — Адриана шумно задышала, прижав ладони к вискам. — Пап, я, кажется, поняла, чьи это сети… — Она заговорила громко, почти перейдя на крик. — Я слышала голос Коннора, слышала, как он сказал, что выпьет меня до дна. Но это был не Коннор… Адриана согнулась, поставила ладони на колени и, крепко зажмурившись, помотала головой. А потом резко выпрямилась и громко взвыла. — Это не ты дурак, это дочь твоя идиотка! Как же я сразу не поняла, кто этот чужак в нашей связи! Уильям вопросительно смотрел на неё, поскорее ожидая ответов. — Нет, это абсолютно точно не Коннор потянул силу. Он мне… её отдал. И это он разорвал путы вокруг меня. Ночью… Кажется, ночью я тоже почувствовала себя лучше, когда меня окатило синей волной, смывшей алые пятна. Но сейчас… — Адриана, резко оскалившись, положила одну ладонь на грудь, вторую — на солнечное сплетение. — О Боже, вот только этого не хватало! — с гримасой боли на лице пробормотала она. — Кажется, ему плохо уже не из-за энергий. А потому что мы… поругались! — Адди… Так кто отбирает у тебя… — Нет, подожди! — Она вытянула одну руку вперёд, а вторую ещё сильнее прижала к животу. — Я обещаю, что всё тебе расскажу, но позже. Сейчас я не чувствую влияния чужака, но срочно должна оказаться в другом месте и всё исправить, пока не поздно… Она уже шагнула назад и задрожала в переплетении красных нитей, обвившем её с ног до головы. Но прежде, чем Адриана полностью растворилась в коконе своей силы, она смогла услышать тихие слова отца: «Ох уж эта безумная энергия любви!»