Скажи что я необыкновенный

Длинная очередь в столовку, и почему она тянется так мучительно долго, именно тогда, когда ты так голоден? Шастун не знал ответа на этот вопрос, но знал лишь одно – он чертовски хотел есть. Он устал ждать и стал нагло протискиваться к кассе, попутно захватив пирожок с витрины, поднося двадцать рублей, но его остановила сильная, мужская рука, не давая пройти дальше. Неизвестный начал говорить, – Тут вообще-то очередь мальчик, имей совесть, мы тоже…, но Антону было все равно, так как он видел мужчину, в здании школы, пусть и не впервые, но не знакомый с ним лично, парень выказывал явное равнодушие к данному лицу. Шастун нагло протиснулся через стальную руку мужчины, показал пирожок, быстро отдал двадцать рублей и скрылся за поворотом дверей столовой. С такими «Патрициями» знакомятся в ресторанах, а не в очередях школьной столовой. Слишком уж он был красив, грациозен и в какой-то степени, даже, аристократичен. Носил он, как смог заметить за два года Антон, вещи самые простые, те, которые вписываются в рамки допустимых норм приличия. Но пусть, и одежда у незнакомца была в официально-деловом стиле, выглядел он в ней все так же привлекательно, как и в любом другом образе. Так как перемена вот-вот заканчивалась – это был последний шанс поесть, потому как ближайшим уроком в расписании стояла литература у Павла Алексеевича, а он не хотел опаздывать на урок, что вел предмет его воздыхания. Семнадцатилетний подросток даже не подозревал, что у его учителя может быть какая-никакая личная, (но все же непубличная) жизнь, – девушка или того хуже – жена и дети, но это уже могло присниться, лишь в страшных кошмарах, потому как за пять лет работы Павла Алексеевича, мальчик ничего не заметил, а самое главное – никого, следовательно, он спокоен как пульс покойника, но наш мальчик живее всех живых, так что радуемся ребята.

***

Он сидел за первой партой, но только на литературе, лишь бы быть ближе к Добровольскому, Антон влюблен в своего учителя уже около года, но тот явно не в курсе его чувств, а Шастун решил что пусть так и будет. Парень вяло мотал ногой под партой, ожидая дальнейших указаний учителя, так как они с классом написали лишь тему, а остальная часть тетради мирно пустовала на столе, ожидая пока ее заполнят чернилами, выводящими небрежные буквы, что составляли слова конспекта. Неожиданно в дверь кабинета постучали, и Антон не поверил своим глазам, потому как тот самый «Аристократишка» стремительно быстро надвигался к «его» мужчине. Опять этот аристократишка? — с неким пренебрежением, цокая языком, Антон взглядом провожает, мужчину до учительского стола с неким удивлением, застывшим в изумрудах. Он приблизился к учителю и прошептал: – После этого урока жду тебя в подсобке, сладкий. Добровольский лишь ухмыляется в ответ и еле слышным шепотом добавляет, — хорошо, иди уже. Все, все, иди Арс. Павел Алексеевич проводив своего возлюбленного до выхода из кабинета, буквально выпинывает Арсения по ту сторону, закрывает дверь и продолжает вести урок как ни в чем не бывало. И он, без капли стеснения, ставит точку. Жирную, предательскую, даже, слегка пошлую… Антон, похоже единственный все слышал, потому как одноклассники не обратили особого внимания на учителя. Антону вдруг стало очень больно, от того, что его учитель ебется с каким-то человеком, имени которого, тот, даже не знал. Мальчик старался не подавать виду, старался не моргать, дабы слезы не вытекли наружу. Он плохой актер, а до «Оскара» ему и вовсе, не ближний свет. Уходя, «Патриций», невзначай подмигнул Добровольскому. Класс в недоумении проводил взглядом странного мужчину и задался вопросом. «– А кто же это, все-таки, был?» А вскоре, один из любопытных, Костик Костюшкин(сын скелетов, видимо поэтому такой дрыщ), резко встал и выкрикнул на весь класс. – А это чо за педик был щас?! – Это, Костик, наш учитель дополнительных уроков фортепиано — Арсений Сергеевич. Класс вновь задался немым вопросом. «– А что случилось с Еленой Васильевной?» Добровольский будто предвидел это, а потому добавил, — Елену Васильевну переводят в другую школу, поэтому у вас сменился преподаватель. Вопросы закончились? Отлично, тогда вернемся к истории написания «Мастера и Маргариты»

***

Пустота в глазах и тупая боль в груди – эти чувства разъедают его изнутри, но нужно держать лицо. Антону нельзя было расстраиваться, потому что у него должен был быть сегодня урок фортепиано, а привлекать лишнее внимание, к своей персоне, не хотелось. Персона, он, к слову, не самая важная, но лишних расспросов, все же, предпочлось избегать.

***

Музыкальный кружок был дополнительным в школе Антона и ходить туда можно было по желанию, но в нашем случае добровольно-принудительно, так как мать Антона всегда хотела, чтобы ее сын – занимался музыкой, так и случилось. В девять лет мальчик начал заниматься музыкой, что приносило ему страх плохой оценки, недостаточно ритмичной игры на фортепиано, боязнь не сдать зачет на пять и многое другое. И пусть с годами, музыка – стала отдушиной мальчика, а нудные, черно-белые клавиши, нотные тетради, пьесы и этюды, начали, даже нравиться Антону. Пускай все страхи исчезли, но один из них, так и оставался с годами статично неизменным — мама. Он всегда ее любил, но вот она его, вовсе нет. Его мать — властная, авторитарная женщина, а он – лишь марионетка в ее руках. Все детство он был покорен ей, и даже сейчас, будучи подавленным, он не мог уйти с урока, потому что дома ему бы знатно влетело, а слушать бесконечные нотации на повышенных тонах, что по телефону, что вживую, не было ни малейшего желания, поэтому мальчик держался изо всех сил, дабы не пустить, скупую слезу, от переизбытка разрывающих душу чувств. Хоть он и был рад тому что Павел Алексеевич – гей, он никак не мог признать тот факт, что у него есть какой-то там, расфуфыренный аристократишка… Да еще и такой красивый…. Что даже Шастун был бы сам не против оказаться в его руках, — настолько привлекательным он был на первый взгляд. Хотя взгляд то, по сути своей, не первый. Он заметил его еще два года назад, именно тогда он впервые появился у них в школе, но ни имени, ни его кабинета, мальчик, увы не знал. Они просто раз в месяц или около того, встречались на каких-то музыкальных конкурсах, общешкольных мероприятиях, и еще реже в школьных коридорах. Поэтому человек он, для него, что говорится новый, неизвестный.

***

Длинная пятнадцатиминутная перемена плюс совещание у руководителей начальных классов и жуткий гул стоящий на первом этаже из-за криков младшеклассников, ну что за идеальное сочетание событий для Попова, у которого уже внушительных размеров стояк из-за развратных сообщений Добровольского.

***

Своим напористым поцелуем Паша вжимает Попова в стену, что весь садовый инвентарь: грабли, лопаты и прочее падает с оглушительным грохотом. Парни оборачиваются на звук. – Похуй, - отзывается Арсений, - засади мне... аахх, прошу... Паша поворачивает накаченное тельце и Попов вжимается щекой в ледяную, каменную стену, в то время как любовник оглаживает рельефы его накаченных мышц. Он проводит пальцами по выгибающемуся позвоночнику и задерживается около копчика и спускается ниже оглаживая розовое колечко мышц. Арсений истошно вскрикивает, но Паша вовремя затыкает ему рот своей рукой, – Тихо. Нас никто не должен услышать... , мой громкий мальчик... Рука, от рта, чудовищно медленно спускается к члену, задевая чувствительный сосок, – А-ах, Паш..., прекрати эти нежности... – Добровольский проникает пальцем в смазанную слюной дырочку и сразу же находит простату, ... у нас же итак мало... А-а-ааах... времени... – Нравится? – он снова задевает пальцем простату. – Аааа... , дааа... – Арсений протяжно стонет и выгибается кошечкой, – А так? – Коллега усмехается и резко добавляет второй палец входя до конца и начиная терзать комок нервов. Арсений сдавленно стонет, сам насаживается на пальцы, – А-а-ах... боже... ты невероятный... , но меня сейчас ученик ждет... , поэтому... Пааашаааа... пожалуйста... – умоляющий стон Арсения вызывает ухмылку у партнера и он останавливается. – Что такое Арсюш? – невинно вопрошает партнер, – Мне прекратить? – злорадственно улыбается Паша, – Или ты что-то хочешь попросить?... – А-а-х... Вот ты козел Добровольский... – Ответ неправильный, – На левое бедро Арсения приходится смачный шлепок. – А-ах, сука... да... я хочу... пожалуйста... , – он любит издеваться над ним, поэтому... – Что ты хочешь... Давай, ну же... скажи это... , – рука протягивается к чужому члену и сдавливает его у окончания не давая сделать желаемое. – А-а-аах... я хочу... кончить... Павлик, прошу... И после этих слов Добровольский зубами разрывает серебристую обертку презерватива и судорожно раскатывает его по всей длине ствола. Бесцеремонно врывается в желанную дырочку вызывая сдавленные стоны у обоих. Он вдалбливает Арсения в стену, а тот скоро напрочь сотрет себе щеку, которой трется о холодный бетон. – А-а-ахх... быстрее... Арсений так пошло стонет и это заводит Пашу. Он ускоряется так, что кажется невозможно так быстро трахаться, но как видите, Павел, немолодых лет любовник – ходячий энерджайзер и пример того, что все-таки возможно, вот так, со скоростью света вытрахивать душу из своего любимого. –А-а-ах... Арс... я же сейчас... Ааааа... – Паша изливается в презерватив, прижимаясь к Арсу как можно ближе, а Арс следом кончает прямо на стену. Любимый чувственно целует его в губы и салфетками помогает вытереть следы произошедшего минутами ранее. Паша выходит через черный ход и едет домой, так как у него уже уроков не будет, а Арс поднимается в свое крыло к своему новоиспеченному ученику, который вероятно заждался его и на ходу придумывает речь по типу: «спасибо что дождались когда я кончу»

***

Антон успокоил своего внутреннего рассвирепевшего зверя, хотя, больше тянуло на побитую собаку, и побежал на урок, ибо он опаздывает уже не впервой.

***

В общем наши чудесные герои одинаково опаздывали, но Арсений был чуть быстрее, поэтому залетел в кабинет первым, так и не придумав себе оправдания. – Арсений Сергеевич, где вы ходите? Что за непунктуальность! – Елена Васильевна окинула молодого учителя укоризненным взглядом, но все же продолжила, – Антоша немного опаздывает, наверно опять учителя задерживают их... «Антоша?» – ну ладно, так почему тогда «Арсюша» опаздывать не может, что за дискриминация?! «Наверно опять учителя задерживают их...» – охх Елена Васильевна, знаете, меня тоже один учитель задержал...

***

Антон стучится в дверь и видит, перед его глазами, – картина маслом. Стоит его преподавательница по фортепиано Елена Васильевна и... ... Он? Опять? А в этот момент, «он» вдруг вспомнил одно стихотворение. Арсений написал его, сам. Это был тот ужасный период его жизни который он решил вывести на бумаге, череде бесконечных рифм он мог забыться, но воспоминания не сотрешь и не выведешь из страдальческой души. Поляна, свет зеленых глаз, Тебя я вижу словно в первый раз, Но четко помню ту улыбку, Когда решил ты совершить ошибку. Идешь вперед, ходишь по краю, Оврага, крыши, водопада, Или ножом, тем самым краем, Ты проведешь вдоль всей руки. Не ангел я, но ведь и ты, А ты, что ты? А ты луч света, доброты, В этом холодном царстве тьмы. Но луч погас, увы, Задул свечу не я, Но мраком охватило все, а я, В каждом из лиц ищу тебя. Улыбка, смех зеленых глаз, Все то, что хочу знать сейчас, Но ты оставил только боль и пустоту, А мне так сложно забывать всю твою простоту. Пошел сквозняк, подуло холодком, Мой маленький, прости меня, Прошу, Антон, Ах, это был всего лишь сон. На голубых сапфирах начали наворачиваться слезы, Он так на него похож..., но вовремя опомнившись Арсений прекратил поток мыслей. «Мысль стёрта» – в мгновение подумал мужчина, проговорив фразу немым шепотом. Это была удивительная техника, но она его всегда спасала — помогала сохранять лицо в те моменты, когда это так нужно, и сейчас тоже, нужно было найти в себе силы не вспоминать это вновь. Это стихотворение, оно прекрасно подходило и к этому парню. Зеленоглазый, русоволосый, худощавого телосложения, высокий как шпала он его полная копия... Он заставляет меня вспоминать былое. Заставляет связывать прошлое с настоящим. Заставляет связывать это стихотворение с ним. Ну что ж, как говорится: Он и чужой песне подыграть умеет. И я тебе подыграю.

***

– Здравствуй, Антон, сказала Елена Васильевна, почему опоздал? Хотя ладно, неважно. Познакомься, это твой новый учитель фортепиано — Попов Арсений Сергеевич. Последнее предложение глубоко врезалось в память мальчика. Он похоже никогда не забудет его имя. Было в нем, что-то такое запоминающееся, что-то манящее, чему не нашлось пока объяснений. После длительного раздумья мальчик вернулся в реальность и начал вновь воспринимать информацию, исходящую от учительницы. Арсений Сергеевич – это Антон Шастун, мой лучший ученик, теперь и ваш. Новоиспеченный учитель окинул своего нового подопечного недовольностью происходящего и с ног до головы закрепил сие действие оценивающим взглядом — Арсений, к слову, никогда не отличался особой приветливостью. – Надеюсь вы поладите. Можете начинать, а я пойду, не буду вам мешать. Она как-то издевательски улыбнулась, что хотелось убить ее прям на месте, за то, что она оставила их наедине. Мучительно долгое молчание. Смотреть в его томные, цвета, сравнимого лишь с сапфирами, глаза, не отрывая взгляд, невозможно. На него самого, в принципе, смотреть невозможно. Острые черты лица, слегка растрепанные, мягкие локоны волос спереди и идеально выбритый затылок сзади. Нос, без лишних изъянов и двухдневная щетина лишь дополняли образ. Смесь холода и строгости взгляда,припорошенного ледяным взглядом голубых глаз, это еще больше разжигало любопытство Антона, но безразличие к этому миру и апатия в данный момент напрочь тушили пламя интереса в его глазах. Совершенные черты лица, превосходная пропорциональность тела и несносность характера,(третье из них Шастуну доведется испытать лично на себе), все это сливалось в чем-то едином и неповторимом, в том, что дано увидеть лишь раз в жизни. Ему дано было увидеть его лишь раз. Таких превосходных не бывает. Последний экземпляр, что готов найти своего обладателя, стоял прямо перед ним, но мальчик выказывал явное безразличие к данному «экспонату» (если Арсения можно так назвать). Елена Васильевна, уходя, с характерным стуком закрыла дверь, будто закрывая не дверь, а едва ли не клетку с тигром, поскольку Арсений Сергеевич и был тем самым «неизвестным, таинственным аристократишкой», кто разрушил его, до тошноты сладкую реальность, где витали в облаках Антон и Добровольский, но такого никогда не случится. Шастун знал это, но никогда не принимал, этот до боли сухой факт, застревающий, словно кость поперек горла, что ни выдохнешь и не вдохнешь. А когда услышал такого рода разговор на уроке литературы, он совсем разочаровался в своих чувствах. Они так и останутся безответны. У нашего героя было совсем худо с точными науками и единственное что ему более-менее давалось и симпатизировало – это литература, так еще и Добровольский ее преподает. Казалось звезды сошлись как так и надо, но мы вновь возвращаемся на Землю из наших безоблачных мечт и понимаем, что Ад на Земле только начинается. *** – Так почему ты опоздал? — спокойный, вопрошающий тон звучал слишком подозрительно и Антон заметно напрягся, а на глазах начали выступать какие-то капли. – Я-я…п-простите пожалуйста, больше такого не повторится... – слезы не удержались в глазах и покатились по щекам падая и разбиваясь вдребезги о деревянный пол. Антон шумно утер слезы, отворачиваясь от учителя, дабы тот вдруг не увидел его слез, но Арсений очень проницательный человек, его не так то просто обмануть. – Антон?... – в ответ тишина. Антон, ты что плачешь? Парень повернулся и поправив кудрявую челку, начал улыбаться сквозь заплаканные глаза. – Нет-нет, все хорошо – он улыбается, но предательская слеза все же выдает его ложь. – Ты чего, маленький... – Арсений Сергеевич подошел и нежно, по-отечески обнял мальчика, – Что случилось, расскажи, я могу как-то помочь? – в ответ лишь молчание... Брюнет отстранился: – Хорошо, понял, просто... Антон..., на будущее..., – все образуется, относись ко всему проще. Парень всхлипнул еще несколько раз, прежде чем учитель снова заключил его в объятия, – Ну все, все, успокаивайся... Арсений Сергеевич еще с полминуты нежно поглаживал Шастуна по кудрявой голове прежде чем они приступили к занятию. – Лучший ученик говоришь? – Д-да, – все еще пошмыгивая ответил мальчик. – Ну что ж, садись за фортепиано и покажи мне лучшее, что ты можешь сыграть. – А может что-то, на ваше усмотрение? – Нет… — договорил он на выдохе. Он склонился над ухом Антона и прошептал — играй мне все что хочешь… Капец, это че щас было. Ладно. Я видимо не понял эту жизнь. Я весь покрылся мурашками от такой тактильности. Его шепот обжигает мне уши. Зачем он это делает. Он милый, но бесит. Это ведь он его парень, и нет я не ревную, просто... блять... неважно. Внутренний конфликт не давал покоя Шастуну. Он вроде бы ревнует, но в то же время понимает что мужчина и правда симпатичный и осознание этого разрывает на части. Мысли мечутся из стороны в сторону и что с этим делать он не знает, но и пускать все на самотек не хочется. Первое что вспомнил Антон это – «Мелодии Слез» Бетховена, это произведение как нельзя лучше описывало его жизнь, потому он и решил его сыграть. – Решил пройтись по классике? — поинтересовался учитель. – Ну, первое что вспомнил... Вы же сами сказали «лучшее что могу», это – одно из лучших. – Хорошо, хорошо, не смею тебя задерживать, продолжай Антош. Парень слегка удивился, но продолжил играть на фортепиано, а в голове крутились слова Арсения Сергеевича: «Антош» Антош? Не знаю насколько это компетентно со стороны учителя называть своих учеников по имени в уменьшительно-ласкательной форме, но да ладно, не буду докапываться до бедняги. У них с Добровольским наверняка нет детей, поэтому он такой обходительный с чужими, ну или извращенец, хотя больше, я уповаю на первое. Арсений Сергеевич стоял около фортепиано и внимательно слушал. Стоя над душой, он вслушивался в каждую клавишу, словно хотел услышать не это. Так и есть. Он хотел услышать нечто большее. Он видел в нем себя. Такого маленького и беззащитного. Один лишь взгляд на мальчика доставлял ему сейчас куда больше боли, чем пройтись босиком по раскаленным углям. Один взгляд на него режет душу без ножа, и он не знает почему. Или вид у него такой жалкий или он… Нет. Я не мог. Он так и не смог даже в мыслях признаться самому себе в том, что он … Сраный изменник? Нет. Определено нет. Да и когда это он сходил налево? А если и сходил, то почему бы не вернуться направо? Может, когда окидывал его оценивающим взглядом и вскользь представил, маленького, нежного, обнаженного мальчика на белых простынях своей кровати? Может. Но Арсений всячески старался отогнать от себя эти мысли. Он любит Пашу и он его не предаст, а это так …. Стиль жизни Арсения – это бесконечный флирт, а потому он все списал на потребность в партнере, но в этот момент не один Антон понял — эта встреча не случайна.

***

Ровным и до ужаса спокойным голосом, Арсений Сергеевич дал знать о прекращении душераздирающей симфонии, — Достаточно, Шастун. Учитель подошел к столу, где лежали бесконечные стопки папок с нотами. – Ну что ж Шастун, превосходно, что я могу сказать..., – после этих слов мальчик засиял ярче солнца, а лицо расплылось в довольной улыбке, – Но все же мы должны начать с тобой подготовку к ближайшему конкурсу. – А что за конкурс? – Ммм... – Арсений пребывал в неком замешательстве, но после продолжил, – Честно? Я и сам не знаю, но Елена Васильевна сказала помочь тебе с этим, потому что ты, как она сказала, мальчик способный, ну а я в этом уже убедился. С этими словами он продолжил искать что-то в своем шкафу, перебирая огромные стопки нотных тетрадей. Бесконечные поиски прекратились словами: О, нашел, так, так, так, посмотрим...Вроде тут.. Тут? Да, вот, держи, – Арсений Сергеевич протянул ученику нотную тетрадь. – Лунная соната №14, первая часть. Можешь начинать. Антон быстро листает нотную тетрадь в поисках пьесы, но вдруг почувствовал резкую боль, будто порезался и не сильно, но ощутимо. Переворачивая страницу, Антон не заметил, как поранился. Черт, это не бумага, или бумага? И вообще когда ты уже научишься вытаскивать свои лезвия из нотных тетрадей и не класть их вместо закладки, идиот, — пронеслось в голове мальчика. В его доме, когда уезжала мать, лезвия были повсюду, поэтому «Почему бы им не стать чудесной закладкой?» — наверняка именно об этом Шастун и думал каждый раз наступая на одни и те же грабли, нанося себе порезы, как специально, так и незапланированно, случайно, по своей собственной тупости. Так. Это же не моя тетрадь. Ну собственно о чем я и думал, ни дня без крови, везде найду, блять, колюще-режущие. Антон принялся слизывать кровь с большого пальца правой руки, в то время как Арсений не понимаю что случилось смотрит вопросительным взглядом на ученика. – Ты чего делаешь? – А что не видно? Об страницу порезался. – Тебе больно? — казалось бы, глупейший вопрос, но мальчик отрицательно покачал головой. На самом деле было больно, но он уже так привык, что уже не удивлен. Ну тоже как сказать, больно, не больно, но было неприятно. Равнодушно-неприятно. Я привык, не как в детстве, когда я боялся уколов, иголок, порезов. Теперь как-то даже в кайф. Иногда он резал себе руки. Это давало обманчивое ощущение облегчения. Может он мазохист какой-то? Но тонкие струйки крови его успокаивали, помогая забыть о проблемах. Глупо, конечно, травмировать себя, но другого выхода он не видел, поэтому длинные худи, кофты, штаны, браслеты, кольца, часы и тому подобные вещи, скрывающие раны на руках и ногах, давно стали его лучшими друзьями. – Так, стой, на всякий случай нужно обработать, пошли. Антон покорно следует к столу учителя. Арсений Сергеевич достает из своего шкафчика незамысловатую коробку, вероятно из под обуви, в которой хранились медикаменты. – Потерпи немного, будет больно, ну скорее неприятно, но...не важно... Учитель старательно обливает порез перекисью, и мелкий порез начинает пениться. Антон же, сидит, все с таким же невозмутимым лицом и наблюдает за всем процессом изредка поглядывая на Арсения Сергеевича. Арсений Сергеевич аккуратно наклеивает пластырь хотя можно было обойтись и без этого. Чересчур заботливый… – Вот и все, — Арсений с облегчением выдыхает. — Продолжим? – Спасибо, — Антон слегка улыбнулся, ему приятно такое проявление заботы, хотя все же странно, что это самое проявление заботы исходило от его учителя. – Думаю, да, продолжим…

***

А в мыслях Антона до конца дня крутилось одно: «Я устал быть один.» Он и правда устал. Это больно, когда у твоих сверстников уже не первые отношения, куча друзей, тусовки, прогулки, совместные поездки с друзьями или семьей, а ты не знаешь куда себя деть. Просто так, просто так хочется, чтоб кто-то спас меня от одиночества, Просто так, просто так хочется, тепла, зимой холодной. Может Арсений Сергеевич спасет? Боже, Шастун, о чем ты думаешь... Он же просто твой учитель... Все. На сегодня хватит мыслей о нем. Слишком много чести.