Апокалипсис

      — Я так и знал! — орёт Димка, на лице выражение почти оскорблённое. — Я так и знал, что ты, мелкий, не сможешь не воспользоваться ситуацией! Что, оказались вдвоём сначала в Красноярске, а потом в Пекине, и ты сразу подкатывать начал? Захотел Сашку целиком и полностью в свою собственность? Апокалипсис, он общий!       Саша бы поверила в то, что с чехлами наперевес он за Марком гоняется вполне всерьёз, если бы не то, что он почти готов заржать, и по нему это видно. Саня с Макаром даже не пытаются не ржать, на самом деле — они у борта стоят и угорают вдвоём, пока Марк от чехлов уворачивается, не особо, впрочем, разгоняясь — дурачатся они оба, в конце концов. Тренеры по ту сторону борта тоже посмеиваются, но не вмешиваются.       — Вообще-то это я его первая поцеловала, — вмешивается она, когда они уже начинают притормаживать. Вытаращиваются на неё сразу три пары глаз — Марк не таращится, а просто улыбается ярко, да и тренеры не кажутся удивлёнными. — Что?       — Почему?       — Потому что стало интересно, как это, целоваться с олимпийским чемпионом, — отмахивается она. — А вариантов на тот момент было немного. Кацалапов, Галлямов, Сизерон, Чен, или наш Марк. И кого мне было выбрать?       Ребята молчат несколько секунд, будто переваривают это. Первой, не выдержав, смеётся в голос Светланвладимирна.       — Купились, — заявляет она. — Всё, набегались, вы двое? Пора и поработать теперь. И работать нормально, это к вам в первую очередь относится, парочка.       Саша с Марком переглядывается и фыркает. Ну как будто им нужно напоминание о том, что на катке они в первую очередь для тренировок, а потом уже для всего остального. На носу Чемпионат Мира, вообще-то. Не то чтобы у них двоих были большие шансы на золото — на Мир собирается Аня, да и Марк на Играх всего пятнадцатым в личном стал, и даже без условных Чена или Брауна на личную медаль у него не особо много шансов. Она его не за медали любит, с другой стороны.       Когда она к бортику подъезжает, уже тяжело дыша, после получаса интенсивного гоняния Светланвладимировной по всему льду, и тянется за бутылкой, Марк рядом оказывается, бедром её пихает легонько — она пихает в ответ.       — Что?       — Ты пошутила или серьёзно?       — Про что?       — Про целоваться с олимпийским чемпионом.       Саша на него смотрит внимательно, пытаясь найти в его глазах шутку. Не находит.       — А ты думаешь, я так пошутила бы?       Молчит. Марк, который всегда знает, что сказать, или хотя бы как отшутиться, молчит.       — Ясно.       Обида внутри поднимается, набухает, лопается пузырьком на поверхности кипящей воды. Саша разворачивается, бутылку с водой поставив на место, так и не отпив ни глотка, и с места стартует на скорости. Каскад четыре-три-три получается без усилий, просто на эмоциях, как будто и не задыхалась пару минут назад. С трикселя, который она на тех же эмоциях скрутить пробует, валится зато, больно ударившись о лёд плечом — слетела с оси. Сама виновата, мрачно подбивает она для себя, и тут же, поднявшись, пытается снова и снова. Раз, наверное, пять, а то и шесть, пока Светланвладимирна её не подзывает к себе резким окриком.       — Букина! — звучит как пощёчиной. Когда всё в порядке, она Сашка или Сашок, когда она делает всё как надо и даже лучше, она может даже Сашунькой быть. Если к ней по фамилии обращаются, значит, она накосячила. Саша голову опускает, смотрит исподлобья, из-за завешивающих лицо выбившихся прядей, в ярко-рыжий крашеных. — Что за фокусы ты тут устроила? Что уже случиться успело?       — Ничего.       — А раз ничего, значит, и эмоции должны быть поспокойнее, понимаешь? Ну-ка вдохнула, выдохнула, повторила пару раз, и пошла спокойно на прыжок. Давай. Я наблюдаю.       Сказать легче, чем сделать. Саша пытается дышать ровнее, стоит на месте, пока ей не начинает казаться, что если сейчас она не прыгнет, она не прыгнет больше никогда. Недолго — обида, внутри бурлящая, никуда не девалась, она её действовать подстёгивает, и со следующего трикселя Саша тоже падает. Так же больно.       — Извините, — бросает она на ходу Светланвладимирне, даже не дождавшись её очередного окрика, чехлы цепляет чуть ли не на бегу. В раздевалке падает на скамейку, руками лицо закрывает, вдох-выдох. Вдох-выдох.       Чего она завелась-то, спрашивает она себя. Зря спрашивает — перед глазами снова лицо Марка, в ушах снова его «пошутила или серьёзно?» Сашка за телефоном тянется, номер набирает.       — Пап, я приеду, — говорит она, когда слышит «алло» на том конце. — Сама доеду, не беспокойся.       Доезжает она и правда быстро, через магазин пробегает — её хорошо знают и не останавливают, когда она к кабинету сразу проходит. Папа там сидит, с головой в бумагах своих, как обычно, и стоит ему поднять на неё глаза, как он сразу поднимается ей навстречу и руки распахивает.       — Что случилось? — спрашивает папа, когда она лицом ему в плечо утыкается. — Расскажи мне.       — Я сказала ребятам в шутку, что поцеловала его, чтобы понять, как это, целоваться с олимпийским чемпионом, — бормочет она в ткань папиного пиджака. Она обычно маме выговаривается, но у мамы съёмки, как её сейчас выдёргивать с них? — А он решил, что это я серьёзно. Идиот.       Папа молчит несколько секунд, и до Саши доходит, что она сказала, вместе с иллюзорным скрипом шестерёнок в его голове.       — Ты поцеловала Марка? — переспрашивает он, наконец. Ой. Саша отстраняется и кивает понуро.       — Я поцеловала Марка. Ещё в Пекине.       — Знаешь, — говорит папа через ещё пару секунд, — мне кажется, он просто поверить не может, что ему такая девочка досталась. Вот и ведёт себя как дурак.       — Да какая такая, — Саша плечами передёргивает, взгляд отводит. — Ни одной взрослой победы.       — Чемпионов забывают, — хмыкает папа, снова её за плечи обнимает и к себе притягивает, — а тех, кто творит историю, нет.       Наверное, папа прав, но что ей с того, если внутри обида комочком колючим свернулась? Саша носом шмыгает ещё пару раз, выдыхает и вдыхает глубоко, пытаясь успокоиться. Тут получается легче, чем на льду, тут папа обнимает и проще взять себя в руки. Тут получается оставить где-то там, за дверями, поведение Марка в ответ на её попытку пошутить. Тут получается, хоть она и знает, что вернётся на лёд, и придётся опять успокаиваться. Стук в дверь заставляет её вздрогнуть — кому там папа понадобился?       — Там молодой человек, — улыбается заглянувшая продавщица, — спрашивает, не тут ли Александра Ивановна. Что ему ответить?       — Пусть заходит, — отвечает папа ещё до того, как она среагировать успевает. Женщина кивает, как будто этого и ожидала, и отходит в сторону — в дверях Марк появляется. Сначала букет, правда, а потом Марк.       — Здрасте, — роняет он скомканно, явно себя неловко чувствует. С папой он знаком, да и странно было бы иначе, учитывая сколько раз вся их четвёрка у них дома была, но сейчас всё ощущается иначе. — Саш, прости. Я идиот.       — Она то же самое сказала, — вставляет папа, улыбаясь широко. Вот и зачем он это сейчас сделал? Марк не вскидывается, как мог бы — только кивает понуро, и это уже странно.       — Правильно сказала. Я попытаюсь исправиться. Я с тренировки сбежал, тебя по зенли отслеживал, как только понял, что сморозил. Простишь?       — На этот раз, — уточняет она, хотя сердце в груди заходится диким стуком, и больше всего хочется ему на шею кинуться. Но не при папе. Она цветы, что он ей протягивает, принимает, бережно к себе прижимает, и, когда взгляд от них поднимает, он на неё смотрит с надеждой.       Кинуться на шею она ему не рискнёт. Но протянуть ему ладонь, которую он своей тёплой поймает и сожмёт, можно даже при папе, который только что её зачатки истерики выслушивал. В конце концов, папе ли не понять?