Растворяясь

***

      Всего три дня с тобой здесь, вне Лондона. И я уже совсем не я. Весь растворён в тебе. Даже сейчас, когда лежишь рядом, спящая. Хотя, это единственный момент, когда я могу подумать о чём-то другом, не отвлекаясь, всё равно все мысли мои — о тебе. Как будто я растворился полностью в наших общих чувствах и ощущениях.        Я видел сон о тебе.       Сновидения по теории Хобсона — это побочный эффект электрической активности мозга. Ответная реакция на работу нейронов и нейромедиатора ацетилхолина, которая вызывает сновидения. С каких пор я вообще обращаю внимание на сны? Смысла в этом нет никакого, но ты делаешь меня абсолютно нерациональным. Этот сон я зачем-то запомнил. Мы ехали вместе в переполненном лондонском метро и ты улыбалась мне с места напротив. Весь мир снаружи кишел монстрами, взявшимися из ниоткуда, и мы вместе спасали себя и мир от них; потом бежали через минные поля рука за руку. Ты была очаровательна. Смотрела на меня и смеялась как ребёнок. Я хотел целовать тебя бесконечно. Так что ты и во сне меня сегодня не пожелала отпустить.       По нейрокогнитивной теории Домхоффа сновидения формируются из обрывков воспоминаний во время бодрствования с преобладанием эмоционально значимого аспекта этих воспоминаний. Во сне я был счастлив.       Ну разве можно так сильно растворяться в другом человеке? Запоминать всё до мельчайшей детали. И хранить, складывать, хоронить где-то далеко в памяти и никогда-никогда не удалять и не доставать…         Я знаю, что запомню эту встречу надолго. Как минимум, до следующего раза, пока ты опять что-нибудь не придумаешь. Здесь, в Коста Браве, ты сразу взяла инициативу в свои руки, сказав, что я могу позволить себе несколько дней настоящего отпуска и ни о чём не думать. Я и не думаю. Запоминаю. Опять что-то совершенно иррациональное. Например то, как ты вчера танцевала в своём летящем красном платье, болтала по-испански с хозяином виллы, где мы остановились, говорила, что танцуешь только со мной и какую-то ерунду про «второй медовый месяц». Музыканты играли хорошо. Но лучше всего было танцевать с тобой.       Ещё я не забуду, как все притихли, когда вышла певица, и ты слушала её песню и плакала*. Это было странно. Мне кажется, я тогда тоже почувствовал что-то похожее на ощущение счастья — видеть, как ты плачешь от красоты голоса, мелодии, момента, нашей близости. А может, это ничего и не значило. Та женщина действительно пела прекрасно. Ты, голос, музыка — всё, о чём я мог тогда думать.        Рассвет наступит через несколько минут. Ещё один рассвет с тобой. Возможно, к лучшему, что я сейчас не могу заснуть и увижу, как солнце окрасит розовым сначала тонкую полоску у горизонта, а потом доберётся до тебя и меня, до нас. Самые красивые рассветы — с тобой. В обычной жизни никогда их не замечаю, а здесь наоборот. Ты как уникальная переменная — с тобой всё принимает совершенно особый смысл, больший вес и значимость, даже самые простые вещи. И я не верю, что это ощущение можно сохранить, находясь вместе постоянно.       Я иногда думаю о том, что Джон сказал в тот день, когда узнал, что ты мне пишешь: он изменял Мэри. Не физически, но мысленно; увлёкся другой женщиной. И я думаю, с одной стороны, в нашем конкретном случае, это невозможно. С другой — может, эта недостижимость, уникальность и эфемерность встреч и делает наше взаимодействие таким особенным?       Смотрю на тебя спящую, думаю, как это — каждый день просыпаться и видеть тебя рядом? Засыпать вместе день за днём? Не чувствовать утекающего сквозь пальцы времени. Разделять какие-то бытовые мелочи?       Представляю, как ты бы бегала по Лондону, заглядывала бы на Бейкер-стрит без предупреждения, приносила бы туда охапки цветов, кофе с молоком, лучшее печенье в городе для Миссис Хадсон. Думаю, я бы смертельно скучал в закрытых ателье на Бонд-стрит, куда бы ты меня тащила на примерки, тайком бы засматривался на тебя в этих шикарных нарядах. Оказывал бы тебе знаки внимания, подмечал бы мелочи: готовил бы твой любимый чай, всегда оставляя на журнальном столике в пять часов, находил и дарил бы книги и редкие вещицы, на которые ты накануне обращала особое внимание в антикварных магазинах.       Представляю, как ты бы раздражала Джона своими едкими замечаниями, оказываясь рядом, когда мы работаем. Помогала бы. Или, наоборот, смущала бы клиентов. Держу пари, вы бы нашли общий язык с миссис Хадсон, а с Молли... пожалуй, нет. Интересно, поладили бы вы с маленькой Рози? Понятия не имею, как ты относишься к детям.       Мы бы ругались, как и любые другие. Ты бы постоянно упрекала меня в том, что я просыпаюсь рано или вообще не сплю. Я бы ворчал, что ты вечно спишь до полудня и потом ничего не успеваешь сделать. Ревновал бы страшно к каждому мужчине, с кем общаешься. Попытался бы установить рамки. Ты бы ревновала к работе, злилась бы на моё упрямство, не терпела бы ограничений. Хлопала бы дверью. Флиртовала бы еще откровеннее, становилась бы невыносимой, опасной, мстительной. Потом мы бы мирились. О чём-то договаривались, заключали бы свои маленькие пакты и мирные соглашения.       Сейчас у нас есть лишь осколки этого. Концентрация совместной жизни, сжатая до трёх дней на южном побережье. Делает ли это наши чувства более значимыми или мы наоборот чего-то себя лишаем?       Нет, я бы никогда не смог найти кого-то другого хоть отдалённо похожего на тебя.       Смотрю как ты спишь и не верю, до сих пор не верю, что мы рядом, в одной параллели и часовом поясе, что ты — не мираж и не фантом, и стоит только коснуться, ты окутаешь мой мир своим, и мы снова растворимся друг в друге.