не выводи меня.

      Сорваться в другой город к товарищу на концерт показалось самым адекватным решением в половину третьего утра. Собрались, взяли и поехали. Чтобы уже вечером сидеть в гримёрке вместе с Глебом и его ребятами. Уж точно лучше, что бухать дома в Питере. Хотя Федя, кажется, слишком яро пытался доказать, что уже давно бросил. — Букер бросил пить, слышали? — Сидорин хрипло смеётся, а после губами цепляет сигарету и поднимается. Кто-то курить бросает, а он вот никотин никак отпустить не может — кажется, к грядущим записям его, будто мальчишку, отчитают на студии за похеренный голос. — Звучит как отличный повод отправиться на сцену, — Игнатьев игнорирует очередной камень в собственный огород, после чего поднимается, как и остальные.       Сидорин на некоторое время про сигареты забывает — делает несколько шагов вперёд, дабы Глеба обнять напоследок. — Давай, бро, разорви. Мы твои верные, мне лично на сиськах распишешься, — Викторов усмехается отрешенно как-то, а после притягивает к себе микрофон из специального кейса.       Играли в одном из клубов Хабаровска — достаточно маленьком, но уютном. Перед проверкой оборудования Викторов, кажется, обошёл тут каждый, даже самый укромный уголок. Хотелось спрятаться — убежать от насущной реальности, где концерты были, в первую очередь, его обязанностью из-за объявленного тура.       Тур делался в тот момент, пока срыва ещё не было — тогда идея концертов казалась приемлемой. Теперь же это казалось настоящей пыткой, на которую он каждый день самовольно приходил. И уже, кажется, даже не пытался делать вид, что всё хорошо.

— Где ты? Я бегу за тобою Разрываясь мечтою Растворяясь в ночи…

      Слёзы стекают по щекам, ползут ниже, под рубашку, дальше стекая вниз по рельефу тела. Фразы текста поглощают, забирают, оставляя лишь музыку для зрителя и боль для самого Глеба, который в какой-то момент отстранился от микрофона и позволил себе полноценно всхлипнуть, прикрывая лицо рукой. Зал, правда, реагирует сразу же — подхватывает и петь начинает. Тихим гулом слова разносятся, поражая Глеба ещё сильнее — забывая про заплаканное лицо, парень переводит взгляд на зал, изумлённо смотря на поднятые фонарики.       А ребята поют — понимают, что это мизерное, что они могут сделать для своего кумира. Последние несколько концертов — да и с первого, если уж быть предельно честным — было понятно, что ситуация явно вышла из-под контроля. — Сорвался все-таки, хотя и пытался доказать обратное, — Букер переводит взгляд на Пиро, который лишь кивает, наблюдая за происходящим на сцене из кулис. Серафим возвращается в этот момент, поспевая как раз вовремя: — Чё тут у… блять, — Сидорин смотрит на сцену и выдыхает. Резко, рвано, вымещая в этот жест собственное волнение. Ситуацию добивает очередной прилив слез у Глеба, который упускает очередную попытку продолжить петь. Серафим легко берёт ситуацию в свои руки.       Его появление на сцене не стало большим удивлением — они уже давно сдали себя по историям. Толпа, правда, все равно довольный гул создаёт, продолжая наблюдать за ситуацией. Серафим же, выйдя прям к Глебу, одним точным движением утягивает того к себе, обнимая аккуратно и плавно.       Толпа вновь даёт реакцию, правда Сидорин руку вскидывает, призывая тех замолчать. Сам же, отстранив от них микрофон, чуть голову склоняет к уткнувшемуся в его шею Викторову. — Ты сможешь продолжить? — Серафим внимательно смотрит в чужие глаза. Глеб выглядит котёнком, которого выбросили в дождь и, кажется, взвалили слишком много. Он смотрит в светлые глаза напротив, а после отрицательно качает головой и вновь утыкается в чужое плечо, прячется.       Серафим уведёт его со сцены под аплодисменты и гул фанатов. Серафим передаст его в руки ребят и вернётся на сцену, дабы объяснить ребятам всю суть ситуации. Сам возьмёт на себя ответственность за то, как можно будет реализовать уже купленные билеты. — Не беспокойтесь. Его состояние в наших руках, мы ручаемся. Вытащим, — Сидорин вставляет микрофон в стойку, а после, сделав шуточный поклон, уходит. — Тебя хочет видеть, — Игнатьев встречает его на выходе из гримёрки. На слова товарища Серафим лишь кивает, а после проходит внутрь, где в полумраке комнаты очертания силуэта Глеба были видны на диванчике.       Сидорин ничего не говорит – понимает того, кажется, лучше, чем кто-либо. Парень в несколько шагов преодолевает расстоянием между ними, а после садится на край диванчика и накрывает рукой чужой бок. — Мы справимся, — он молча наблюдает за тем, как Викторов перемещается ближе. — Мы вытащим тебя.