объедки

— У тебя волосы грязные, — ворчит тот тому. — А у тебя сердце. — Помочь помыть? — Не хочу. — Хорошо же станет. — Ну, тогда ладно, — любит тот того. Бесконечно и тяжело. Ночь четверга всегда любила наступать в их заброшенный домик фантомными болями и страстями: Огромный фонарь-любовник сердито облучает возлюбленных ядовитым лунным светом, и звёзды искрятся вместе с ним льдами метамфетамина. По квартире ядрёно несёт фиалками. Где-то на асфальте от божьих оргий разливаются неоновые выделения городского лина: пурпурные, немного межчеловечные и межтрупные, как если бы Джокер из «Убийственной шутки» решил выстирать свой костюм в бурлящей поднебесной кислоте. Харучиё задумчиво наблюдает за окном. Внимательно слушает. Приклеивается к стеклу, точно рубиновый мотылёк на побитую лампочку-мигалку, и всё мешает и мешает богам по ту сторону успокоиться в своём штормовом оргазме. Его своеволие им совсем не нравится: кто-то дёргает полотно Токийского моря далеко за берега, кто-то в садах бьёт неспелые яблоки, скрывают деву-луну за тучами, весну меняют ненадолго на осень. Старче-небожитель от этого свирепеет, бросается уколом молнии в худое голубиное гнёздышко, и Харучиё ошпаривает от него горячей тревогой. Внутривенно. — Я не боюсь! — вдруг раскричался бедный. — Я и не спрашивал. Ты вообще чего? О чём задумался? — А… я просто сказал. Это, наверное… он идёт домой? — Наверное. Пойдём уже. Не думай о нём: плохо закончится. — Да, не нужен он мне. Я не думаю. — Ага. Санзу грузно вздыхает и тяжело раскутывается из белого одеяла. Оно совсем не облачное, напоминает скорее сахарную вату, которая липнет ко всему, к чему можно, из чего Харучиё и сейчас вырваться не может: отдирать себя от кристаллически сладкого одеяла, оказывается, больно и дискомфортно. Майки на это, конечно, немного поебать, и он устало тянет его за собою в тёмное «наверх»: там угольно, черным-черно и душно. Сверкнёшь искрой, так комната с лёгкостью перевернётся в кочегарню паровозика. «Чух-чух. Чух-чух», — стукается сердечко Харучиё, когда фара-циклоп трескается у него на лбу. Осколки дырявят черепок, пробуя себя то ли в трепанации, то ли в лоботомии, открывая сквозняк перед внутриголовным водителем. Тот, верно, заболевает, и немного погодя, чихает. Сдвигается с рельсов почти в кювет. — Эй-эй, осторожнее. Что опять? Иди уже за мной, раз не боишься, — продолжает тянуть Майки розовый вагончик за собой. Остановка. — Тут твои тапочки. Или носки сними сразу. Везде всё мочишь, а потом цокаешь, что мокро. Бесишь. — Я же тебе ещё ничего не говорил, — водитель Харучиё робко выглядывает из маленького отверстия и светит фонариком в никуда. — Я же тебя уже знаю хорошо, — поразительно, но он встречает своего коллегу. У того фонарика, правда, нет, и он устроил в кабинке пожар. — Где они? — водителю из головы Харучиё становится за него страшно, и тот прикладывается отверстием к отверстию, чтобы тот смог перепрыгнуть и спастись. — Тут. Ты что, блять, делаешь?! — водителя обжигают огнём, он отталкивается, выключает фонарик, замечая напоследок, что у коллеги горит не кабинка, а он сам. — Смотри не на меня, а на пол, Харучиё! Ты что творишь?! У меня на лице, что ли, твои тапочки нарисованы? — водитель выбежал из отверстия по середине лба и сбежал в левый глаз. — Извини. Голова закружилась. — Кислородом надо дышать, тупица, и дряни меньше есть. Вот. Надевай. Тут. Харучиё не знает и не видит, что такое «тут». Он всегда хотел сказать, что Майки такой дебил, если, правда, считает, что ему видно в темноте. Батарейка у фонаря ведь заканчивается, да и он — не огонь и не пожарище, как у него. Хотел объяснить, что прежде чем найти то, что нужно, ему бы немного посмотреть, куда показывают, проследить за взглядом, соединить точки: от А до В. Но Майки терпеть не любит, ждать не любит тоже, поэтому Санзу на протяжении своей короткой метеоритной жизни упёрто верит, что если и существуют на свете дебилы, то это только он один. И ногой щупает осторожно, чтобы не заметил и не обиделся снова на его слепоту. Секунду спустя понимает, что видеть всё же намного лучше, чем щупать: менее насыщенно по эмоциям, да и можно легко сделать вид, что ты что-то упустил из виду. Поэтому Харучиё сейчас молчит, притворяется и не выдаёт, что наткнулся на стул с разорванным медвежонком рядом. Майки совсем немного ждёт его, но не терпит — грубо подталкивает. — Пойдём уже. Ноги тоже помоешь. — Пошли. Хорошо. Да.

***

Плитка душевой кабины оказывается очень холодной. Она трескается льдами, вспаривает твёрдую кожу стоп и въедается солями глубоко-глубоко. Санзу бьёт от этого тремором. Майки хочется совсем немного его убить и гладить по голове кипятком. «Быстрей-быстрей» — лелеет скрежетом. «Поднажми ещё немного», — шепчет бес в голове. — Тебе не больно? — была кожа головы, а теперь есть скальп. У Майки даже пальцы свариваются в сосиски, но Санзу почему-то всё молчит до сих пор. Ресницы только едва дрожат. Согревается, верно. — Не больно, — конечно. Шампунь в волосах пузырится пенкой и сверкает химическими созвездиями. Майки думает, что Санзу бы она понравилась, но тот не поднимает ни головы, ни взгляда: всё только продолжает смотреть ровно в пол и агрессивно чесать за коленными чашечками, точно копая себе ямки острыми лопатами-ногтями. Кожа у Харучиё от этого белеет, отпечатывается ненадолго сакурой-царапиной, а потом злится и темнеет. Водитель из лобного отверстия сбегает туда, потому что череп нещадно топят, а там, под чашечкой коленной, суше, даже кровь едва течёт. «Интересно», — лопает Майки слюнный пузырёк у себя во рту и вспенивает уже не подушечками, а ногтями, чтобы сказочная пенка въелась поглубже, и Санзу обязательно почувствовал её, потому что: «Внутри, оказывается, веселее лопается». — А так не больно? — издевается ирод. — Нет, — кивает Харучиё вверх и вниз. Сломался, наверное. Надо постучать. — Да? — собирает волосы в хвост и крепко выжимает, как половую тряпку от грязи. Вены на руках даже вздуваются, но Санзу и не думает просить Майки не откручивать ему голову. — Да. Запах приятный, — говорит с нервной улыбкой, потому что, правда, нравится, и мотает вправо-влево. — Ага… он с фиалками, — посмеивается, а потом и он. Волос у Харучиё оказывается много, и Майки выдавливает на бедную голову ещё больше яда; его тоже — мно-ого и мно-ого. Густеет, как и напряжение между ними.

***

— Поговори со мной, — устаёт Майки вспенивать и начинает смывать. Ему никогда не нравилось доводить что-либо до конца и говорить возбуждению «game over», потому что был очень уверен: насильственное подавление эмоций воспринимается куда насыщеннее их проживания, пусть и выливается оно позже в ауто-газлайтинг и бесплатное комбо «выльется потом». Синтетика чувств — поганая муть из примеси человечности. Ею нельзя долго болеть — сердце помирает за три года. — О чём? — Харучиё не нравится, что Майки заканчивает слишком рано и предыстерически спокойно. Ему всё же больше по душе, когда тот намекает на: «Я уже позлился, больше не буду», — нежели, — «Давай подождём, пока моё негодование тобой не превратится в очередную пиздострадательную суету». Органика чувств — дорогая надежда на хороший конец при бесконечном его проживании. Она валит с ног с первого раза, ею тоже нельзя болеть неумелому пациенту — сломается рецепт. — Ну, не знаю. Расскажи о чём-нибудь, — Майки даже начал улыбаться и легко дышать. Действительно успокаивается. «Это плохо», — расстраивается Санзу и пробует придуриваться, чтобы он не откладывал на потом и взорвался. Но органика дорогая, а у них — нищета души. — Я тоже не знаю. Синтетика всё же удобна, непридирчива. — Такеоми выслал сегодня деньги? — Майки вопросы о бытовухе никогда не нравились, поэтому это тоже «плохо». — Только что, — шепелявит Санзу от волнения. — Как всегда? — гладит, массирует подушечками. — На день рождения тоже, — бурчит и трёт между пальцами комочки от шерстяных носков. Грустно вспоминает, что они все остались на балконе, а там ведь дождь и уколы — плохо. И мусор вынести забыл. И поесть тоже. И ещё что-то, чем мог бы отвлечь сейчас свою голову от злого телепата над душой. — И что ты хочешь? — Я не знаю, — вот и всхлипы начались. — Знаешь же, — обнимать плачущих людей нельзя, но Майки обнимает покрепче. — Нет, не знаю. Я думаю. — Он хорошо раскрывается на холодной коже. — А? — И раскрывает, наверное, тоже. Закажи, купи, а то ходишь весь такой замкнутый, как шизик. Будь увереннее, если тебе… так лучше. Не бойся. Это нормально. Такое бывает. — Ты вообще к чему это сейчас? — Это нормально желать чувствовать себя женственнее, — возмущение Харучиё вдруг придушивают гигантским потёртым полотенцем. — Не стесняйся ты. Я же тебя уже знаю. Но он не стесняется. Удивляется. Загружается. Потому что, когда Санзу кидал в захламленную интернет-корзинку новую формулу винтажной «Ginza» от попсового, в последнее время, «Shiseido», о желании стать женщиной ему думалось в последнюю очередь. Нет, по правде говоря, он не думал об этом совсем, так как имел на эту покупку триггеры иного рода, но вот, Майки добавляет к ним ещё один новый, да такой, что Харучиё почему-то забывает, о чём он вообще думал до всех этих непонятных утешений. Кажется, читал Рембо. Потом Верлена немного и снова Рембо. Хотел что-то попробовать, но побоялся. — Не бойся. Я рядом, — вот оно что! Он вспомнил. А водитель всё грустнее укутывается в лепесток-царапину: там тоже начинает заливать.