2 Жизнь Какаши

Часть 1. Цена Искупления Воздух Конохи был густым от удушающей пыли и едкого дыма. Небо, некогда усыпанное звёздами, пылало алым заревом пожаров, а отдалённые крики и грохот рушащихся зданий сливались в жуткую симфонию разрушения. В эпицентре этого хаоса, могучий и неумолимый, стоял Девятихвостый. Его рык заставлял содрогаться саму землю, а каждый взмах хвоста сравнивал с землёй целые кварталы. Для Какаши эта ночь стала живым воплощением кошмара. Он был всего лишь тенью, мелькавшей среди обломков, безуспешно пытаясь эвакуировать мирных жителей. Но когда его взгляд скользнул в сторону ущелья, его сердце замерло. Там, на открытом пространстве, он увидел их — Четвёртого Хокаге, Минато-сенсея, его жену Кушину и их крошечного сына, Наруто. И над ними, подобно демону из древних свитков, навис Девятихвостый. Время потеряло свою линейность, растянувшись в тягучую, медленную пленку. Огромный коготь лиса, острый как катана и огромный как дерево, взметнулся вверх, чтобы с размаху обрушиться на беззащитную семью. В глазах Минато Какаши увидел не страх, а отчаянную решимость и бездонную скорбь. Сенсей готов был принять удар. Но Какаши не мог этого допустить. Мысли о прошлом — об отце, об Обито, о Рин — пронеслись в его сознании вихрем. Столько ошибок, столько смертей на его совести. Возможно, именно для этого момента он и выживал всё это время. Не для бесславной гибели в бою, а для того, чтобы его последний поступок что-то значил. Инстинкт самосохранения был подавлен чем-то гораздо более мощным — потребностью искупить вину и выполнить свой долг перед тем, кто был для него больше, чем наставник. «Я не подведу тебя снова, сенсей». Его тело, измождённое боем, двинулось вперёди с предельной скоростью, на какую только был способно. Это не было техникой «Молнии» — это был рывок самой его души. Он не пытался оттолкнуть Наруто или атаковать. Вместо этого он распахнул объятия, подставив свою грудь под сокрушительный удар. Боль была ослепительной, мгновенной и абсолютной. Он услышал, как с хрустом ломаются его собственные рёбра, почувствовал, как холодок стали пронзает его насквозь. Мир сузился до пекущего огня в груди и липкой теплоты, заливающей его жилет. Его тело отбросило, но он не потерял сознания. Не yet. Его взгляд, затуманенный болью, нашёл лицо Минато. Он попытался сказать что-то, но из горла вырвался лишь хрип, окрашенный кровью. «Сенсей... — выдохнул он, собрав последние силы. — Запечатай... его... во мне...» В его глазах горела мольба. Это был не просто порыв самопожертвования; это была логичная тактика. Если зверя нельзя убить, его нужно заключить в сосуд. А он, умирающий, был идеальным, пусть и временным, контейнером. Минато застыл на мгновение, и Какаши увидел, как по его грязному от копоти лицу катятся безмолвные слёзы. Это была агония отца, вынужденного выбирать между сыном и учеником. Но времени на раздумья не было. Кивнув, его руки сложили знакомые Какаши печати. Воздух затрепетал от сгустившейся чакры. Какаши почувствовал, как в его разорванную плоть врывается нечто чужеродное, огненное, дикое. Это была ярость Девятихвостого, всепоглощающая сила, которая грозила разорвать его душу на атомы. Его собственное сознание гасилось, как свеча на ветру, под напором этого древнего зла. Но даже в этом хаосе он чувствовал твёрдую, нежную руку сенсея, направляющую и сдерживающую эту бурю. Тьма сомкнулась над его зрением, заглушила звуки. Последним, что он ощутил, прежде чем погрузиться в небытие, была не боль, а странное, горькое спокойствие. Он спас будущее. Он защитил своего учителя. Он наконец-то смог поступить как подобает ниндя, пожертвовав собой ради деревни. Это был достойный конец. Или, как ему предстояло узнать, совсем не конец.