2 Жизнь Какаши

--- После шумного и щедрого ужина в доме Уизли, где царила атмосфера хаотичного тепла, Какаши наконец показали его временное пристанище — небольшую комнату на верхнем этаже, соседствующую с помещением близнецов. Комната была скромной, но уютной; пахло деревом, свежим бельём и едва уловимым ароматом домашнего яблочного пирога, доносившимся снизу. Единственным окном владел вид на тёмный сад и силуэты причудливых деревьев, сливающихся с ночным небом. Сняв одежду, он с облегчением переоделся в простую чёрную футболку и такие же чёрные шорты — минимализм, к которому он привык за годы службы ниндзя. Ткань была мягкой и не стесняла движений, что хоть немного, но вернуло ему ощущение контроля над ситуацией. Он погасил свет и лёг на кровать, уставившись в потолок, на котором отблески лунного света рисовали таинственные узоры. Но сон не шёл. Тело было уставшим, но разум, отточенный годами миссий и бдений, отказывался отключаться. Он лежал в полной тишине, прислушиваясь к скрипу половиц и далёкому храму Рона, доносившемуся из-за стены. Мысли, от которых он бежал всё это время, наконец настигли его здесь, в этой тихой комнате, на краю чужого мира. «Сенсей....» — пронеслось в его голове. Он видел его лицо в последний миг — искажённое болью и решимостью. Спас ли он его? Спас ли он Наруто? Или его жертва была напрасной? Может, Девятихвостый, лишившись одной цели, просто обрушил свою ярость на других? А Кушина... Её тихая улыбка, её материнская доброта, которую он видел лишь украдкой. Он едва знал её, но погиб, защищая её семью. Стало ли им легче от того, что он принял удар на себя? Или его смерть стала лишь ещё одним грузом вины на плечах его сенсея? Он ворочался, пытаясь прогнать навязчивые образы. Прошло больше часа, прежде чем моральное истощение взяли своё, и он провалился в беспокойный, прерывистый сон. --- Его сознание перенесло его не в светлые улицы Конохи, а обратно, в то проклятое, тёмное место, которое навсегда осталось шрамом на его душе. Каменный хаос, обломки, давящие на лёгкие. Он снова был тринадцатилетним, его рука заносила «Тысячу птиц», её пронзительный звук оглушал его. Он видел её. Рин. Она смотрела на него не со страхом, а с бесконечной печалью и... пониманием. Её глаза говорили: «Это единственный выход». Но его собственная рука, движимая долгом и приказом, уже была направлена на неё. Он чувствовал отвратительное сопротивление плоти, хруст, горячую кровь на своей руке. И в тот самый миг, когда свет угас в её глазах, он услышал отчаянный крик. «РИИИН!» Он обернулся. Обито, наполовину раздавленный камнями, его лицо, искажённое ужасом и болью, смотрело на него сквозь щель в завале. Его живой глаз, полный слёз и ненависти, прожигал Какаши насквозь. И тут сцена изменилась. Он стоял посреди пустоты, а перед ним были они — Рин с кровавой раной на груди и Обито. «Ты обещал защищать её, Какаши, — голос Обито был холодным, как лёд, и громким, как раскат грома. — Твоя рука. Твоё копьё. Это ты убил её». Рин смотрела на него молча, и её взгляд был ещё страшнее. «Ты сломал своё слово,Какаши. Ты всегда всех подводишь. Отец... мы... а теперь и твой Хокаге». «Нет! — хотел крикнуть он, но из его горла вырывался лишь беззвучный стон. — Я не хотел! Я...» «Это твоя вина, — их голоса слились в один, оглушительный и беспощадный. — Какаши, это твоя вина в нашей смерти. Вся твоя жизнь — это путь труса и неудачника, который хоронит всех вокруг». «НЕЕЕЕТ!» --- Он резко сел на кровати, его тело содрогалось от судорожных вздохов, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Холодный, липкий пот покрывал его лоб и спину, а футболка прилипла к коже. Он провёл рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что его пальцы мокры от слёз. Он плакал. Плакал так, как не позволял себе с того самого дня на мосту Канэбасэ. Он глубоко вздохнул, пытаясь заглушить ком в горле, и посмотрел в окно. За стеклом царила густая, бархатная тьма, лишь подёрнутая лёгким сиянием убывающей луны. Было ещё очень рано. Тишина в доме была полной, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием. Он не мог оставаться в этой комнате. Ему нужен был воздух. Ему нужно было пространство. Бесшумно, как тень, он сполз с кровати, спустился по скрипучей лестнице, стараясь не издавать ни звука, и вышел через заднюю дверь в прохладный ночной воздух. Трава была влажной от росы и щекотала его босые ноги. Он отошёл от дома на небольшое расстояние, туда, где открывался вид на бескрайнее небо, усыпанное миллиардами звёзд. Здесь, вдали от городских огней, они сияли с невероятной, почти пугающей яркостью. Он сел на землю, поджав под себя ноги, и уставился вверх. И вот, сидя один в холодной ночи, он позволил всем стенам, которые выстраивал годами, рухнуть. Он больше не был Джоунином Копи-Ниндзя. Он был просто мальчиком, измученным горем и виной. «Я ведь не виноват... — шептал он самому себе, но его собственный разум отвечал ему эхом из кошмара. — Правда?» Но рациональные доветы тонули в волне нахлынувших эмоций. Он вспомнил день смерти отца. Его детское осуждение. Если бы он поддержал его тогда, может, Сакумо остался бы жив. Он вспомнил, как отчитал Обито за опоздание в тот роковой день. Если бы они вышли раньше... если бы он был сильнее... если бы он понял замысел... «Я ужасен... — его голос сломался, и он прижал лоб к коленям, сжимая себя в тугой комок, пытаясь стать меньше, незаметнее. — Обито... Рин... простите меня, пожалуйста... Я не хотел... Я так и не смог...» Тихие, горькие рыдания сотрясали его худое тело. Он плакал по всем, кого потерял. По отцу, по товарищам, по сенсею, по тому мальчику, которым он был когда-то и которого больше не существовало. Он плакал о своей собственной, украденной жизни и о незнакомом будущем, которое ждало его здесь. Так он и просидел, возможно, минуты, а может, и часы, пока чёрный бархат неба на востоке не начал медленно разбавляться оттенками индиго и сиреневого. Первые лучи солнца золотили верхушки дальних холмов. Природа пробуждалась, совершенно не интересуясь его личной трагедией. Когда край солнечного диска показался над горизонтом, заливая мир холодным, чистым светом, Какаши наконец поднял голову. Его глаза были красными и опухшими, на душе — выжжено и пусто, но поток слёз иссяк. Он чувствовал себя опустошённым, но странно... умиротворённым. Как будто яд, который он годами носил в себе, наконец вышел наружу. Он медленно встал, его тело заныло от долгого сидения в одной позе и от холода. Беззвучно, как и вышел, он вернулся в тёплый, сонный дом, поднялся в свою комнату и снова лёг в кровать. На этот раз, едва голова коснулась подушки, его накрыла волна тяжёлого, безсновидного сна, похожего на забытье. --- Он спал глубоко и беспробудно, пока за окном не разгорелся полный день. Солнечные лучи упрямо пробивались сквозь веки. Вдруг сквозь пелену сна до него донёсся голос и стук в дверь. «Какаши? Дорогой, уже девять! Завтрак на столе!» Голос миссис Уизли был добрым, но настойчивым. Для организма Какаши, привыкшего просыпаться от малейшего шороха, этот звук сработал как сигнал тревоги. Инстинкты ниндзя, не признающие полусна, сработали мгновенно. Он резко вскочил с кровати, его мозг уже анализировал потенциальную угрозу, но тело, ещё не до конца проснувшееся и запутавшееся в одеяле, его подвело. Его нога зацепилась за край простыни, он почувствовал, как теряет равновесие, и с глухим, неприятным стуком полетел вперёд, ударившись виском о прочный деревянный пол. «Ай-ай-ай...» — прошипел он, зажмурившись от боли. В глазах потемнело. Дверь распахнулась, и на пороге появилась испуганная миссис Уизли с половником в руке. «Какаши!Боже мой, ты в порядке?!» — она тут же подбежала к нему, её лицо выражало живейшее беспокойство. Какаши, потирая ушибленный висок, с трудом поднялся на ноги, чувствуя себя нелепо и смущённо. Он отряхнулся, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства. «Да...всё в порядке, — пробормотал он, избегая её взгляда. — Извините, если напугал». «Пустяки, главное, что ты цел! — она вздохнула с облегчением. — Ну, пойдём, завтрак уже готов, всё остынет». «Вы идите, я сейчас умоюсь и приду», — кивнул он, чувствуя острую необходимость прийти в себя и стереть следы ночных слёз с лица. Миссис Уизли ушла, и он остался один в комнате, глядя на своё отражение в зеркале. Глаза были немного покрасневшими, но в целом... нормально. Ничто не выдавало бури, бушевавшей здесь всего несколько часов назад. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и направился в ванную, готовясь встретить новый, странный день в этом новом, странном мире. Ночь отступила, оставив после себя привычную, тяжёлую пустоту и тихую, неизменную боль.