Смех за твоей спиной

Разговаривали у костров ковбои, будто возле Сэндс-Крик «нехорошо». Что «нехорошо», не объясняли, в затылках чесали да темнели лицами, суеверно через левое плечо сплёвывая. Ирландец Тим Уолш так вообще крестным знамением себя осенял. А Джек Данн — тот возьми да смекни: раз место это проклятым считается, то табун хозяйский можно через него без опаски перегонять. И травы там вдоволь, и водопой чистый, и конокрады не поджидают. Джек смекалистый был парень, даром что моложе всех на ранчо Бена Роджерса — лишь два десятка годков ему в то лето сравнялось. И вот подумал он так и погнал однажды ввечеру хозяйских лошадей через Сэндс-Крик. Один, без напарника. Да не просто погнал, а на ночлег там остановился. Собственного коня спутал, костерок разложил, вяленое мясо из подсумка достал, на скатку одеяльную завалился. Только поел он и начал засыпать, как вой и хохот пронзительный раздался, кажется, со всех сторон. Такой, что Джек подскочил, едва не обмочившись со страху, а лошади его — так вовсе в разные стороны ринулись. Даром что спутаны. «Индейцы!» — подумал он в страхе, ну и давай палить в белый свет, как в копеечку, чтоб конокрадов шайенов, или кто они там, отпугнуть. Но издевательский хохот ему и сквозь эту пальбу слышался. Совсем пропал было Джек, но тут спасительная догадка ему в голову пришла — койоты это были, вот кто. Всякий в прерии знает, что эти зверюги на всё способны, даже плакать, как человеческие младенцы, умеют. Совсем тут закручинился Джек, понимая: если койоты хозяйских лошадей задерут, весь следующий год он будет на ранчо работать вовсе без оплаты, лишь за миску маисовой каши дважды в день. Но что поделать, сам виноват. И поутру он точно одного коня недосчитался — своего собственного. Остальных кое-как собрал, травой обтёр, успокоил. А от его смирного гнедого мерина, которого он звал Старина Пул, осталась только растерзанная туша на залитых кровью камнях — койоты, дьяволовы отродья, аж к самым предгорьям его оттащили. Жалко парню до слёз стало Старину Пула, тот-то в безрассудстве Джека вовсе не был виноват. И поклялся Джек, что изведёт поганцев-койотов, как пить дать изведёт. Очистит от них долину Сэндс-Крик. Вернулся он на ранчо — сесть ему для этого на другого коня пришлось, седло же своё он с туши Старины Пула снял, кое-как от крови оттерев. Вошёл в хозяйский дом, повинился перед Беном Роджерсом в дури своей. И про то, что хочет койотов извести, сказал. А Бен, седой могучий старик, глянул на него как-то странно и проронил: — Выбрось из головы, парень. Не койоты это. — Индейцы? — воскликнул Джек, но Бен лишь головой покачал: — Духи это индейские. С тем, кто на Сэндс-Крик пробирается или, хуже того, там ночует, они такое выделывают, что доброму христианину и выговорить зазорно. Джек подумал-подумал, усмехнулся недоверчиво и ответил: — Хочу яду купить и приманки там отравленные раскидать, войдёшь ли в долю? Говорит так, а сам понимает: ни к чему это Бену, ведь только что тот сказал, что дело гиблое. Но Бен снова головой покачал, открыл свой сейф и выдал Джеку несколько новёхоньких десяток. Джек времени даром терять не стал, поехал с деньгами в город. Остальные ковбои, когда он в барак вернулся и рассказал, что с ним на Сэндс-Крик приключилось, на смех его не подняли, как он опасался. Лишь в затылках почесали. А Тим Уолш — тот снова креститься начал. Ну не дурень ли ирландский? Точно дурень. Махнул Джек на них рукою, попросил у Бена разрешения в его курятнике трёх курочек зарубить (Бен только крякнул), напихал им в нутро купленного в городе крысиного яду да и поехал снова к Сэндс-Крик. Спешился у предгорий, огляделся. И в самый что ни на есть жаркий июльский полдень показалось ему вдруг, что ледяным промозглым холодом откуда-то, как из погреба, тянет. Передёрнул он плечами и пошёл к тому месту, где Старина Пул остался, бедолага. Глядь — а там одни кости белеют. Скелет, дочиста обглоданный! И не коршуны то были, не вороны — разглядел Джек на рёбрах следы зубов. Что же эти койоты за твари такие, если так быстро столько мяса уплели, подумал он растерянно. Положил ладонь на рукоять кольта. По сторонам огляделся. Никого. Лишь ворон каркнул, рядышком на камень слетев — чёрный блестящий лоскут. Джек на него шикнул — нет уже, мол, тут тебе поживы, лети прочь, чернявый, не ты мне нужен. Ворон будто послушался, взмыл в небо всё с тем же хриплым «кар». А Джек принялся курочек своих споро среди камней раскладывать. Про себя решил, что если койоты так быстро со Стариной Пулом расправились, значит, шибко голодные были, вот и всё. Самая верная разгадка всегда самая простая бывает. Ну, а сейчас они сыты, значит, курочки немного на солнце полежат, самое то для падали. Вскочил он в седло и поехал прочь, надумав про себя через пару дней сюда наведаться. И что же он увидел, когда так и сделал? Дохлые куры лежали под солнцем и воняли премерзко, не тронутые никем — ни воронами, ни лисами, а уж тем паче койотами. И едва Джек спешился, нос зажимая, как по ущелью снова прокатился издевательский смех, но тихий-тихий, словно отдалённое эхо. Джек бессильно погрозил кулаком незнамо кому, вновь на коня уселся и погнал его к ранчо, а сам размышлял, как ему койотов, чёртовых тварей, всё-таки извести. И додумался вот до чего. Купил он на оставшиеся деньги Бена пару капканов, хороших таких, какие на волков ставят. Приманку взял — на сей раз топлёного бараньего жира, все капканы им измазал и сам вывозился. Повариха Минни, завидев то, сразу принялась головой качать да сокрушённо охать. А Джек лишь пуще разозлился. Слыханное ли дело, что все до одного вокруг, глядя, как он с койотами сражается, сразу начинают китайским болванчикам уподобляться?! Сложил он капканы в кожаный мешок и снова погнал коня к Сэндс-Крик путём уже знакомым. Да не поутру, а ввечеру, чтобы поставить те капканы возле двух увиденных им накануне пещер. Чтоб койот, из логова своего выходя либо же возвращаясь в него, челюстей стальных не минул. Как решил Джек — так и сделал. Расставил капканы, слегка камушками мелкими их присыпав, а сам укрылся в кустах неподалёку. Лошадь же свою, чтоб не мешала и ничьего взгляда не привлекала, он в ущелье даже не повёл. На границе ранчо возле сухого дерева оставил. Сидел он там, затаившись, как мышь, и про себя думая: если нечистая сила здесь балует, никакие капканы не помогут. И он, Джек, давно уже той нечистой силой замечен, вот-вот индейские духи, если это они, снова куражиться над ним начнут. Но тихо всё было, ни хохота дьявольского, ни воя, ни шороха шагов не раздавалось. Только сова ухала чуть слышно, да ручей плескался так мирно, что Джек едва не задремал. И вдруг — он даже подскочил! — послышался страшный лязг захлопнувшегося капкана. И тишина… а потом утробный вой, такой тихий и тоскливый, что у Джека волосы на затылке зашевелились. Хлоп он себя по карманам — а руки дрожат — и выругался беззвучно. Ни в карманах, ни на поясе револьвера не оказалось! Тут не захочешь, а поверишь в происки нечистого. Сроду Джек таким растяпой не был. И где он свой кольт, спрашивается, обронил? Не там ли, где капканы ставил? Обложил он себя непотребно вдоль и поперёк и побежал, спотыкаясь, к тому месту, откуда вой слышался. Тут и луна из-за чёрных облаков выплыла, ровно кто керосиновую лампу зажёг — всё вокруг осветила до последнего камушка. И острые вершины скал, и корявые деревья вдоль ручья, и ржавую осыпь под ногами. И тощего рыжего койота, который, припав к земле, щерил зубастую пасть. А левая передняя лапа у него между челюстями капкана была намертво зажата. Джек, подбегая, видел его как на ладони. Узкая морда, тёмные глаза, ровно два янтаря, сверкают слезами да ненавистью. Уши к голове прижаты, а сам худой такой, все рёбра наружу. Не пошёл ему впрок Старина Пул, мрачно подумал Джек и остановился, запыхавшись. Так они с койотом и смотрели друг на друга, пока тот не вскинул морду и не испустил пронзительный, то ли ликующий, то ли жалобный, вой, который Джек уже слышал раньше. Тут он и опомнился. — Не ори, не ори, — процедил он, катая желваки на скулах. — Не поможет это тебе. И поспешно огляделся в поисках револьвера. Не было тут его — и ничегошеньки не было, кроме камней, капкана и пойманного койота. Не сапогами же или камнями его забивать! Хоть и возненавидел люто Джек этих зверюг, но негоже было живую тварь в прах собственными руками размолачивать. Отправился тогда Джек ко второму капкану, издалека последний взгляд на койота кинув. Тот так и сидел, глядя ему вслед и щеря белые зубы словно в улыбке. Лихой, отчаянной и тоскливой. Однажды Джек такую улыбку уже видал — у пойманного конокрада, когда пьяные ковбои его линчевать собирались. Спасибо, шериф с помощниками вовремя подоспел. Джек тогда совсем малой был, посуду мыл да двор мёл при гостинице в Йеллоу-Риверс. Мать его до сей поры там и прислуживала. Джек тряхнул головой и ускорил шаг. Вот и его револьвер — валяется возле присыпанного пылью и пустого второго капкана. И как это он ухитрился его здесь выронить? Ведь не пьян был. Пока он бегом возвращался обратно, чудились ему какие-то невнятные звуки — то ли хрип, то ли плач, то ли смех сдавленный. Очень тихий, едва слышный. Выскочил Джек на освещённую полянку у пещеры, где койота пойманного оставил, да так и застыл, будто ноги у него к земле приросли. Потому что не было койота на полянке. Не было! А из залитого чем-то тёмным капкана торчал окровавленный обрубок. Джек даже не сразу сообразил, что это лапа. Дьяволёнок отгрыз себе переднюю лапу, чтобы вырваться из страшных стальных челюстей. Сглотнул тут Джек раз и другой — тошнота вязким комом к горлу подступила. Пошатнулся и сел на землю с размаху — ноги не удержали. А из кустов неподалеку снова раздался тихий… смех?! Да, теперь он ясно слышал — смех это был. От ярости, его обуявшей, Джек вскочил, револьвер выхватил и несколько раз по клятым тем кустам пальнул — так, что аж оглох на время. Постоял-постоял, покачиваясь, и побрёл обратно к лошади. И снова ему чудился глумливый хохот за спиной. Оборачиваться он не стал — боялся, что увидит, как, щеря зубы в смертном оскале и пятная землю тёмной кровью, ковыляет за ним трёхлапый койот. * * * Ребятам в бараке и Бену Роджерсу Джек честно рассказал, как всё было. Но, может, зря, потому что уже наутро ковбои принялись над ним подтрунивать — мол, поймал койота за лапу, так держать надо было крепче. Джек отмалчивался. Сами-то они и вовсе ничего не сделали, чтобы очистить Сэндс-Крик от этих тварей. Вот прошла неделя, и Джек снова ввечеру в то ущелье собрался. Уже никому ничего и не объясняя — больно надо. А сам всего лишь взглянуть захотел — может, койот тот хромой всё-таки сдох. Джек бы тогда точно перекрестился, как Тим Уолш. Снова он оставил лошадь свою у сухого дерева, привязав покрепче, взял наизготовку револьвер и направился к ручью. Вот и плеск всё ближе слышится, и луна ему дорогу освещает, хоть и не полная уже, но всё видно Джеку, как на ладони. Утёс вздымается знакомый, а вход в пещеру, будто чёрный зев, зияет. Только капкана с обрубком звериной лапы нет и в помине. Неужто кто забрал? Да кому надо? Пусть капкан денег стоит, а всё-таки… Не успел Джек это подумать, как свет неяркий лунный и вовсе померк, а потом снова вспыхнул. И увидел он тогда, как летит к нему по небу чёрным лоскутом ворон, а следом за ним — с разинутой, будто в радостной улыбке, пастью — койот. Летит и хохочет-заливается. Рыжий, тощий, шерсть дыбом, передняя окровавленная лапа к груди поджата. Силился Джек крикнуть, но не мог. Только рот разинул да так и окаменел, пока в ушах его громовой хохот койота да карканье ворона раздавались. И вдруг исчезли оба, как растаяли. А потом перед глазами у Джека всё завертелось, будто он опять мальцом на детской карусели крутится — ходил туда Джек, когда бродячий цирк в их Йеллоу-Риверс приезжал. Тут очень смутно понял он, что никакая это не карусель — просто кто-то саданул его пониже левого уха то ли рукоятью револьвера, то ли просто кулаком. И когда очнулся Джек окончательно, понял он ещё, что лежит на земле едва живой, в голове у него словно ветер северный лютый шумит, а руки-ноги связаны лошадиными путами. А прямо напротив него на земле, скрестив ноги и насмешливо на него глядя, сидит молодой индеец, не старше Джека по виду. Полуголый, тощий, все рёбра наружу, тёмные космы спадают на костлявые плечи, на шее вроде как клык волчий болтается на ремешке сыромятном. И скалит он белые зубы в усмешке, которая Джеку уж очень знакома. В правой руке индеец ружьё держал, а вот левой… левой руки у него вовсе не было чуть ниже локтя — перемотана культя какой-то тряпицей. Вскрикнул Джек сипло, едва это заметил. Понял он, кто перед ним. — Господи, — хотел вымолвить он, но язык его не слушался. В путах хотел забиться, разорвать их, но не мог даже шевельнуться. Словно во сне, он смотрел, как индеец — койот! — с земли подымается неслышно, как идёт к нему, не переставая скалиться торжествующе. И лишь когда сильная рука дёрнула его за поясной ремень и рванула вниз затрещавшие штаны, вспомнил он, что говорил ему старый Бен Роджерс: «С тем, кто на Сэндс-Крик пробирается или, хуже того, там ночует, они такое выделывают, что доброму христианину и выговорить зазорно...» Отчаянно застонал Джек, когда та же рука небрежно смяла ему задницу, вздёргивая вверх бёдра, а тело подчинилось этому чужаку так послушно, будто Джек был куклой. Над его головой раздался низкий мягкий голос, повторивший его собственные слова: — Не ори. Не поможет это тебе. И тогда Джек яростно забился в тщетной попытке вырваться из стальной хватки койота, как из челюстей капкана. Но только напрасно обдирал колени и грудь о каменистую землю, пока его нутро исходило режущей болью, никогда доселе им не испытываемой, а в ушах всё звучал и звучал гортанный торжествующий смех. — А-ах, — прокаркал он, чуя, что койот кроет его, словно кобель — суку. — А-а! И откуда-то ему громким карканьем отозвался ворон. Тут Джек и чувств лишился. * * * Очнулся он, когда солнце уже припекать стало. Путы, его связывавшие, рядом на земле валялись, одежонка была разорвана, ровно зубами её драли, а задницу пекло так, будто в ней костёр разводили. Но он был свободен, и никого не было рядом. Морщась, Джек очень медленно сел, дико огляделся вокруг и беззвучно заплакал. Слёзы текли и текли по его чумазому лицу, он размазывал их ладонью… и всё ждал, когда же из кустов прозвенит издевательский смех. Но вокруг стояла тишина. Наконец он кое-как поднялся, обмылся, поплескавшись в ручье, и побрёл к своему коню. «С тем, кто на Сэндс-Крик пробирается или, хуже того, там ночует…» Лишь бы не прознали ребята — вот какая мысль в его воспалённой голове билась. Но, заслышав позади себя негромкое и глумливое: «Приходи ещё», он ни капли не удивился. Только вздрогнул и ускорил шаг.