Смех за твоей спиной

После того, что с ним ночью на ручье Сэндс-Крик стряслось, Джек Данн, ковбой из ранчо Бена Роджерса, никак оправиться не мог. Всё чудился ему смех трёхлапого койота за левым плечом. Да и не койот то вовсе был, не зверь хромой и тощий, а индейский дух этих мест в облике молодого парня, который, мстя за лапу свою потерянную, заломал Джека, взял, ровно кобель течную суку. Понятное дело, Джек про то никому на ранчо и словом не обмолвился. И вообще будто другим человеком стал. Разговаривал редко, неохотно, а раньше всегда взахлёб тараторил, рта никому раскрыть не давал, что твоя сорока. Всё байки травил, а теперь — какие байки. До того позорно и срамно было то, что сотворил над ним нехристь-койот, что он людей сторониться стал. Но хуже всего и срамнее было, что мерещился ему этот парень-койот в таком непотребном виде, в каком Джеку сроду и шлюхи из салунов не мерещились. Будто подходит тот к нему, голый, в чём мать родила, в человеческом облике подходит. Волосы его тёмные по плечам разбросаны, глаза янтарные на худом скуластом лице насмешливо так блестят. Протягивает он к Джеку свою единственную уцелевшую руку и хвать его за плечо. А Джек и сам стоит нагишом, как праотец Адам, и естество его ноет и вверх тянется в предвкушении того, что койот собирается над ним вновь сотворить. А тот стоит, смеётся, зубы белые скалит. Просыпался Джек от таких нечестивых снов весь в поту, с криком, будя соседей по бараку. И чтоб не ругались на него спросонок другие ковбои, стал он с вечера брать одеяльную скатку да и уходить к выгону. С лошадьми ему спокойнее сделалось и лучше, чем с людьми. Те хотя бы не приставали к нему с расспросами — чего стряслось да чего стряслось. Ничего, Джек ведь в ту чёртову ночь даже и не сказал никому, что на Сэндс-Крик собирается. Вот так однажды лежал он возле потухшего кострища, лежал, даже засыпать стал, и вдруг в ушах его голос раздался, тихий, знакомый да глумливый, как тогда, когда он от Сэнд-Крик, хромая, уходил. — Приходи ещё, — вот что голос произнёс. И понял Джек, что, если не хочет он вовсе рассудком тронуться, должен сделать, что сказано. Поднялся он с земли, как во сне, взял одну из спутанных лошадей, что на выгоне паслись, и как был, без седла, помчался к тому гиблому месту, где с ним эдакое приключилось. И только подъезжать начал — чует запах дыма от костра. Словно кто-то сидит там у ручья и ждёт его, ждёт-поджидает. Спешился он, снова привычно спутал коня и побрёл, оступаясь, на запах дыма… а вскоре увидел, что возле ручья действительно костёр звёздочкой красноватой мерцает, то гаснет, то вновь разгорается. Замерло у Джека сердце, сжалось. От тоски, от страха и предвкушения. Хотел он наконец в лицо своей беде посмотреть. Поднялся к нему тут от костра парень, знакомый до последней чёрточки. Глаза мерцают, будто угли, пеплом подёрнутые, большой рот изогнулся в усмешке, волосы чёрные по плечам разбросаны. А левая культя, та, что вместо целой руки осталась, холщовой тряпицей обмотана. Штанов не было на нём — лишь набедренная кожаная повязка, какую часто индейцы носят. — Пришёл, значит, — протянул он своим низким глубоким голосом, который Джек хорошо запомнил. — Говорил же я тебе, Ворон, что он придёт. Обмер Джек, только сейчас заметив, что возле кострища ещё один парень сидит, а тот лениво, не торопясь поднялся и выпрямился во весь свой немалый рост. Чёрен он был, словно сажа, куда выше Койота. Голова на широких плечах наголо выбрита, и тоже одна лишь набедренная повязка на нём, мускулы так и перекатываются. Вспомнил тут Джек, как рядом с койотом раненым и впрямь ворон чёрный блестящим лоскутом опускался. Выходит, оба они — оборотни, духи индейские. Дети этой земли, что неласкова была к чужакам, но красива так, что дух захватывало. Дрогнуло сердце у Джека, но даже не попятился он, когда оба они мгновенно рядом очутились и на плечи ему свои жёсткие горячие ладони опустили с размаху. Будто поймали. Но ведь бежать он и не собирался. «Будь что будет», — обречённо и с восторгом подумал он, закрывая глаза. А после всего, к утру уже, только и вымолвил Джек, по-прежнему не раскрывая зажмуренных глаз, чувствуя на искусанных губах вкус крови: — Возьмёте ли к себе меня? Не могу я так больше. Всё мстится мне, что вот-вот умом рехнусь. Он не увидел, но почувствовал, как насмешливо переглядываются над его распростёртым телом эти двое. — А что не взять, — задумчиво произнёс наконец Ворон. — Будешь ли Псом при нас, ты, пащенок? Его пальцы когтями впились Джеку в голый локоть, и тот сперва едва не вскрикнул, а потом поспешно закивал, усаживаясь на земле, и вот тут-то точно вскрикнул: всё тело, до последней жилочки, саднило и болело. Он оказался лицом к лицу с Койотом, который в свете разгоравшегося утра выглядел куда старше, чем раньше: от уголков его янтарных глаз к вискам пролегли глубокие морщины, и в чёрных смоляных волосах заметил Джек белые снеговые пряди. Культя Койота снова кровила, сквозь тряпицу сочилось багряное, но тот будто не замечал. — Только чтоб остаться с нами, тебе придётся умереть, — вымолвил он, разлепив сухие жёсткие губы, совсем недавно яростно впивавшиеся в губы Джека. Вздрогнул тот, но глаз не отвёл. — Я согласен, — просто ответил он. * * * Так пропал, сгинул Джек Данн для Бена Роджерса и других ковбоев. Только лошадь его, привязанную к кусту, нашли они спустя день на гиблом месте у Сэндс-Крик. Но странную троицу — хромого рыжего койота, чёрного ворона и серого лохматого пса — долго ещё видели в тех местах люди.