Половое воспитание

— Ты ж смотри мне, государю настроение не порть. Он сегодня злой ходит, как чёрт. На всех срывается, казнить грозится. Не навязывайся ему, вежливо так спроси: "Ваше Императорское Величество, к вам пожаловали-с его Императорское Высочество Санкт-Петербург, не желаете ли Вы принять Его у себя?" И аккуратней, аккуратней. Ну, ступай с Богом, — и мужчина перекрестил камердинера вслед. Камердинер Василий Семёнович недавно ступил на службу к императору. Обязанности свои выполнял чётко, правда, среди слуг слыл трусом. Придворные отзывались о нём хорошо, так как Василий всегда всё делал с большой вежливостью и главное — не задавал лишних вопросов. Но мало кому приходило в голову, что новый камердинер предпочитал молчать только лишь из-за огромного страха "сболтнуть чё-нить не того", а с этим у него проблемы бывали. Иногда Василий заговаривался, и это часто мешало его работе. Императора Василий боялся до дрожи, и сейчас, напуганный тем, что Пётр Алексеевич не в настроении, камердинер нетвёрдой походкой шёл к его кабинету. В голове он раз за разом прокручивал "Ваше Императорское Величество, к вам пожаловали-с..." по слогам, боясь запнуться, а также сделал себе мысленную пометку не спутать имя Петра с его отчеством. Опять. Подойдя к дверям, он приветственно кивнул двум стоящим возле них слугам, поправил одежду, дёрнул себя за нос и уже приготовился войти, как ему еле слышно прошептал один слуга: — Государь сегодня не в духе, ой как не в духе. Волнение застряло в горле Василия Семёновича. Встреча с императором уже казалась ему хуже суда Божьего. Но взяв себя в руки, он прошёл в кабинет, где за массивным столом работал Пётр Алексеевич. По лицу его можно было сразу сказать, что дела не шли: поджатые губы что-то злобно бубнели, сощуренные глаза сверкали на красивом лице, точно молнии. Василий решил для себя, что нужно просто скорее уже передать весть о пожаловавшем Петербурге и уйти от греха подальше. Последний раз он сказал в своих мыслях "Ваше Императорское Величество", набрался смелости и выдал: — Ваше Импотаторск.. — тут он запнулся, понимая, что совершил непростительнейшую ошибку, исковеркав обращение к самому государю. Кровь застыла в венах, сердце упало куда-то в пятки, а и без того напуганное сознание Василия предательски нарисовало картину: вот лежит он на каком-нибудь пне, над ним занёс острый топор палач и ждёт указа, а Пётр Алексеевич, покручивая на пальцах усы, растягивает: "Это тебе за глупость твою, ирод проклятый." Но похоже, император даже внимания на заминку не обратил, будучи погружённый в работу. Камердинер, воспользовавшись этим, нервно прочистил горло и быстро попытался исправиться. — Ваше Имприкат... — он проклинал себя за собственное идиотство. Колени мелко задрожали, где-то в животе скрутился узел, с неподдельным ужасом поглядел Василий Семёнович на государя, но... тот, казалось, вообще не подозревал, что в кабинете помимо него ещё кто-то есть. Пётр Алексеевич продолжал работать с кипой документов, и усом не ведя на попытки камердинера выговорить обращение к нему. А Василий, охваченный тремором, вдохнул побольше воздуха, сжал добела кулаки, трижды про себя произнёс "спасипомилуйпронеси" и выпалил, зажмурив глаза: — Ваше Импера...! — Да заткнись ты уже ради Бога! — как гром раскатился низкий голос Петра Алексеевича. От его баса у камердинера сердце на пару секунд остановилось, а фантазия достигла сюжета: вот перед его глазами валяется собственная отсечённая голова, заливая землю вокруг себя кровью, а огромные вороны с высоких елей кричат во всё горло: "Глупый! Кра! Глупый!" Они раскрывают свои облезлые грязные крылья и пикируют вниз, к трупу, чтобы поживиться свеженькой падалью... Василий прямо здесь, в кабинете готов был свалиться замертво от страха, но для себя решил, что с государя и так хватит разочарований за это утро, и что его смерть только принесёт больше неудобств, и что умирать сейчас на императорском ковре будет уж слишком эгоистично с его стороны. Вместо этого Василий выпрямился, с несчастным лицом поправил свои блестящие очки и звонко, но запинаясь, произнёс: — К В-вам пожаловали-с его Имп-ператорское Высочество Санкт-Петербург. Петр Алексеевич сначала сердито нахмурил брови, видимо, вспоминая, что ж это за Санкт-Петербург такой. Но вспомнив, повеселел, довольно пошевелил усами и тихонько хохотнул. Весть о приходе к нему Александра Петровича, его ненаглядного творения, действительно радовала. Он быстро собрал все раскиданные бумаги в одну толстую стопку, пару раз стукнул ею по столу, чтобы подровнять листы. Сдвинул чернильницу и перья подальше и только тогда вскочил на ноги. Размял спину, хрустнул шеей, махнул длинными руками в разные стороны и с широкой, довольной улыбкой прикрикнул: — Ну и что ж ты его за дверьми держишь, ирод? Впускай! Вздрогнув, камердинер крикнул стоящим снаружи слугам впустить Его Императорское Высочество, а сам встал смирно, расправив плечи. Шикарные белые двери, украшенные позолоченными завитушками, открылись, и в кабинет неуверенно вошёл... Не, ну "Высочеством" его было трудно назвать, потому что парень ростом как раз-таки ещё не отличался. Как подметил однажды Пётр Алексеевич, он был "чутка ниже Степашки" — помощника придворного конюха шестнадцати лет. Да и выглядел Петербург помладше его. Александр, боязливо сложив перед собой руки, пытался быстрее прошмыгнуть мимо бледного, как мука, камердинера. Но, смотря куда угодно, только не под ноги, он зацепился за складку на ковре и потерял равновесие. Василий Семёнович уже было дёрнулся его поймать, но Петербург, ойкая и размахивая руками, случайно заехал ему в глаз. На миг тот увидел яркие искры, рефлекторно схватился за место ушиба и забыл о падающем Высочестве. А Петербург, надеясь не встретиться лицом с тёмным паркетом, вцепился обеими руками в одежду Василия. Послышался сначала треск рвущейся ткани, затем чей-то вскрик, и в конце — грохот двух упавших тел. Из-за приоткрытых дверей выглянули слуги, в изумлении закрывшие рты ладонями. Пётр Алексеевич так и замер, молча наблюдая за этой секундной сценой и медленно моргая, как потревоженная посреди дня сова. В кабинете воцарилась тишина; даже ветер на улице стих, а лошади в конюшнях перестали хрустеть свежим сеном. Все присутствующие услышали, как где-то в подвале шуршала мышь. Один раз прожужжала муха. Никто не шевелился. Но вот настал момент, и камердинера будто окатили ледяной водой. Слишком поздно поняв, что вообще произошло, он заметил под собою Его Высочество, на которого свалился своим весьма не маленьким телом. В ответ Петербург в шоке уставился на Василия Семёновича, но не вымолвил и слова, так как элементарно не мог вдохнуть придавленной грудью. Камердинер же понял, что на этом моменте его жизнь уже начисто загублена, а значит и пытаться исправить собственное положение бессмысленно. Если честно, то он уже просто мечтал, чтобы Господь Бог наконец-то послал на него свою кару небесную и забрал в ад грешную душу, например, уронив на Василия тяжеленную императорскую люстру, или, на худой конец, кусок потолка. Но ни люстра, ни потолок падать не собирались, Василий впервые усомнился в благоразумии Христа, а потому ему не оставалось ничего, кроме как взять себя в руки и встать, наконец-то, с несчастного Петербурга. Поднявшись, Василий Семёнович одним движением поставил на ноги всё ещё заторможенного парня, трясущимися руками отряхнул его плечи. В голове он читал "Отче наш" в надежде на хотя бы быструю казнь, не мечтая даже о помиловании. Последний раз прошептав "Аминь", Василий Семёнович повернулся к императору. Пётр только тупо моргал, уставившись на то же место, где недавно валялись Петербург и камердинер. Ох, лучше бы император рвал и метал, чем стоял бы вот так — с лицом камня. Петербург в замешательстве переводил взгляд с Василия на императора, с императора на слуг, со слуг обратно на камердинера. Он понимал, что Пётр Алексеевич сейчас должен разразиться гневом и может быть, даже приказать кого-то казнить. Но этого до сих пор не произошло. Василий Семёнович, находясь уже на первой ступени истерики, не придумал ничего лучше, чем упасть на колени перед императором и заскулить мольбы если не простить его, грешного, то хотя бы дать "жену и детишек повидать напоследок". Но тут случился тотальный промах — у него заплёлся язык, и заикающийся Василий выдал: — В-в-ваше Ампутаторское...! Последний гвоздь в крышку гроба Василия был забит им самим. Камердинером в ту же секунду овладела натуральная истерия. Слёзы отчаяния потекли по лицу. Зубы застучали друг о друга так громко, что звук можно было спутать с грохотом молота в придворной кузнице. Василий зарыдал в голос, пугая двух слуг и молодое Высочество своими завываниями. Бедолага упал лицом в ковёр, оставляя после себя знатную лужу... кхм... слёз, и громко заскулил о грехе перед государем-императором и заодно перед Господом Богом. У Петра дёргался глаз. Левый. — Пошёл. Вон, — твёрдо приказал он. Всего два слова, а какой они возымели эффект! Слуги спрятались обратно за дверь, выпрямившись на постах рельсами, а Василий в мгновение ока подскочил и уставился на императора. Вид у камердинера был крайне несчатный: воспалённые глаза, опухший сопливый нос и белые-белые щёки производили впечатление душевно больного, а никак не придворного служащего. Василий зашёлся в благодарностях, обещая молиться за благополучие государя каждую свободную минуту вместе со своей женой, детьми, тётками, дядьками и старой полоумной матерью. Василий пятился назад, не смея поворачиваться к Петру Алексеевичу спиной, и всё лепетал: — Вот п-поеду я домой, так по п-п-пути каждому нищему бу-уду подавать и приказывать молиться за н-нашего государя-батюшку! За солнце нашей страны, за посланника Божьего, за... — Да шевелись же ты! — раздражённый Пётр Алексеевич устало гаркнул, — Иди вон, панталоны суши, — поморщившись, уже тише добавил он. Когда Василий уже ступил за порог, Пётр вслед приказал: — И скажи кухне, чтоб чаю подали! С мёдом! Император махнул рукой, и наконец-то за бедным Василием захлопнулась дверь. Ошарашенный Петербург проводил его взглядом, поглядел на своего родителя, потом снова на дверь. Пару раз моргнул, прокрутил в уме всю ситуацию и даже почувствовал себя отчасти виноватым в том, что произошло. С Александром подобное случалось уже не раз — Петербург очень часто спотыкался буквально на ровном месте, налетал на людей, сшибал с ног слуг. Неловко махая руками, сносил со столов приборы, статуэтки с полок, ударялся об углы. Его колени всегда были в синяках и ссадинах; не проходило и дня, чтобы Петербург не обжёг, не порезал и не поцарапал ладоней. На его локте уже давненько красовался шрам, полученный в результате падения с лошади, а не так давно зажил на животе ожог, появившийся из-за пролитого Сашей на себя чая. Признаться, его это неловкость очень беспокоила. Он понимал, что своей неуклюжестью приносит людям несчастья, как вот сейчас Василию Семёновичу. Петербург пытался контролировать своё тело, и даже на какое-то время выработал привычку держать руки за спиной, чтобы они не мешались. Из этой затеи ничего не вышло, так как Александр начал только больше падать, не успевая за что-нибудь схватиться. Он хотел бы поменьше спотыкаться, но ковры и пороги будто сами цеплялись за ноги, а всё, что оказывалось у Петербурга в руках, непременно падало и чаще всего ломалось. В конце концов, неуклюжесть стала самым большим его комплексом. Вообще, такому явлению объяснение было: тело Саши менялось с феноменальной скоростью. И если ещё год назад он был даже ниже стола Петра Алексеевича, то уже через четыре месяца перерос сам себя на полголовы. Но хоть рост его и проходил в быстром темпе, сейчас Петербург всё ещё оставался в теле подростка. Для большего требовалось время. Не сказать, что такой расклад самого Петербурга устраивал. Новую одежду ему приходилось шить раз, а то и два в месяц, он не мог нормально набирать вес, из-за чего был худ, кое-как управлялся с непривычно длинными конечностями. Зато его родитель всё не мог нарадоваться. Как же, его Душенька растёт буквально по часам! Да ещё и "такой красавец получается, загляденье!" Но вообще, Петербург и красивым-то себя не считал: ему казалось, что ноги у него длинные и худые, как у цапли, что пальцы тонкие, как у курицы, глаза слишком большие, как у куклы, и ресницы слишком уж девчачьи. Но Петру Алексеевичу он об этом не говорил, чтобы не доставлять лишних хлопот и не портить настроение и так чересчур эмоциональному папеньке. Отвлёкся от своих мыслей Петербург только когда почувствовал, как Пётр Алексеевич легонько крутил его голову. Пётр с беспокойством осматривал Сашу, проверяя, чтобы никаких травм от ушиба не было. Убедившись, что мальчик цел, Пётр Алексеевич пригладил его растрёпанные волосы, похлопал по щеке и мягко, по-родительски ласково сказал: — Ну здравствуй, мой Парадиз. Государь подтолкнул его к большому мягкому креслу в другом конце кабинета и сам уселся напротив в точно такое же. Петербург расслабился. Он был рад остаться наедине с Петром Алексеевичем, с самым близким ему человеком. Виделись они, конечно, и так часто, но это были в основном короткие и случайные встречи. Официальные мероприятия тоже не считались. На них Пётр Алексеевич не позволял себе даже лишней улыбки в сторону Петербурга, от чего тому становилось грустно и даже немного обидно. А когда правителю приходилось надолго уезжать, Александром овладевала такая тоска, что над всем городом сгущались чёрно-синие, тяжёлые тучи, и плотной завесой падал ливень. Огромные быстрые капли летели на землю, будто стрелы, сбивали с деревьев листья, оставляя полуголые ветви. Они мутили воду в Неве, громко стучали по стёклам окон, грозясь вот-вот пробить в них трещины. На улицах стоял монотонный, стонущий шум. Так могло продолжаться часами и сутками, пока Петербург не успокаивался или пока его чем-нибудь не отвлекали от хандры вымотанные погодой придворные. В кабинет принесли большой серебряный поднос с чаем, сливками, вазочками со всякими сладостями и мёдом. Тончайший фарфоровый сервиз, маленькие, ювелирной работы десертные ложечки, вышитые золотом салфетки — всё это так и будоражило своей роскошью душу Петербурга, которая тянулась ко всему красивому, как всё живое тянется к солнцу. — Ну что же ты замер, душа моя? Сейчас чай остынет. А Петербург боялся притронуться ко всему этому великолепию. Ему казалось, что вот сейчас, как только чашка окажется у него в руках, она тут же разобьётся мельчайшими осколками. Но отказываться от еды было дурным тоном, и потому Петербург неуверенно, но взял-таки чашку. Удивительно, но она не разбилась, не сломалась, и даже чай не пролился. Петербург посчитал это успехом и сам себе коротко кивнул. Пётр Алексеевич ждал, пока Саша что-нибудь скажет. Ведь не мог же он прийти в нему в самый разгар рабочего времени просто так. Значит, Петербургу срочно от него что-то понадобилось. Но тишина, нарушаемая только стуком чашек о блюдца, затянулась, и Пётр Алексеевич решил подтолкнуть мальчика к разговору. — Я смотрю, ты ещё подрос. Плечи вот стали шире. Тц, хорош ты всё-таки, Александр, ай как хорош, — он довольно накрутил ус на палец. Петербург словно ожил. От похвалы его щёки зарумянились, он смущённо опустил глаза и мило улыбнулся. И пусть он сам так не думал, но слышать комплименты от других было в радость. — Так чего ты ко мне пожаловал? Улыбка тут же померкла. Петербург нахмурился и посмурнел. Лицо у него стало такое, будто сейчас он должен был сознаться в каком-то серьёзном проступке. Пётр Алексеевич смену настроения уловил и сам насторожился. Петербургу ещё не приходилось его разочаровывать, но ведь всё бывает в первый раз. Император отставил чашку, сложил руки на груди и строго спросил: — Ты хочешь сказать что-то, что обидит меня? Петербург совсем сжался. Он меньше всего хотел доставить Петру Алексеевичу проблем. Да Петербург был готов на всё, лишь бы родитель гордился им. Он пристыженно ссутулился; рассматривал узоры на ковре, свою обувь, пальцы и боялся поднять глаза. — Я просто хотел кое-что у Вас спросить. Я не знаю, расстроит это Вас или нет. Александр опустил голову ещё ниже, так, что шея его заболела и стала напоминать лебяжью. Пётр Алексеевич изогнул бровь, поджал губы до бледноты, его лицо оставалось сердитым. — Простите... — добавил Петербург совсем тихо. Но сердце Петра не было каменным, и от этого тихого "простите" его строгость словно испарилась. Выражение лица вновь стало мягким и даже обеспокоенным, и Пётр Алексеевич как можно ласковее сказал: — Это ты прости. Сегодня у меня ужасный день выдался и вообще... — Что Вы, в-всё хорошо! — теперь Петербург почувствовал укол совести за то, что перед ним извиняется сам император. Петербург собрался и быстро сказал: — Я кое-что видел сегодня утром... но я не знаю, что это было, и хотел спросить у вас. Можно? — Ну что ж, спрашивай. Любопытство не порок, — Пётр Алексеевич сёрбнул уже остывшим чаем. Петербург нервно теребил пальцы, прикусывал губы, не зная, как начать разговор. — Ну, не томи. — Ага... Ранним утром я вышел прогуляться в сад. Было уже светло, и поэтому я зашёл дальше аллеи, к тем беседкам, — он махнул рукой куда-то в сторону, чуть не перевернув чашку, — И вот дохожу я до последней беседки... И тут Петербург резко замолчал. Он отвёл глаза в сторону, щёки его порозовели. Пётр Алексеевич, который уже был распалён интересом, наклонился вперёд. — Говори же ты, ну! Голос Саши сделался тише, уши окрасились алым цветом. — Ну и услышал я оттуда такие звуки странные, будто мучают кого-то. — Как это — мучают? — А вот так: стоны там были, громкие такие, протяжные, и точно женские... Не успел Петербург договорить, как Пётр Алексеевич поперхнулся воздухом, и с круглыми, выпученными глазами зашёлся в кашле. Сказать, что он ошалел — равно промолчать. Петербург, перепугавшись, уже было подскочил помочь, но Пётр Алексеевич выставил ладонь, показывая, что с ним уже всё хорошо. Он отдышался, вытер губы салфеткой, прочистил горло. Нервничая, спросил: — Ну и... кхм... что было дальше? Ты ушёл оттуда? В душе он надеялся, что ушёл, но было понятно — раз Петербург здесь, сидит перед ним, значит он что-то, да видел. А Саша продолжил: — Нет, не ушёл... Я думал что там правда плохо кому-то, что помочь бы надо... Пётр Алексеевич уже сейчас готов был свалиться с инфарктом. — ... а я подхожу, значит, к беседке, а там... У императора дёргался глаз. На этот раз правый. — ... там правда женщина. И мужчина ещё был. И что-то они делали такое, — это слово Петербург особенно выделил, — что женщина лежала, а мужчина как бы ну... на ней. И стонали они вдвоём, будто... будто желудки у них болят, вот! Потом женщина как вскрикнула! — Саша дёрнулся вперёд, — Коротко, звонко так. И всё. Я убежал. Мне казалось, что я не должен был этого видеть и... что с Вами?! Пётр Алексеевич, не моргая, смотрел на Александра, раскрыв рот и шевеля им, как рыба, которую выбросили на сушу. Он вжался в кресло, побледнел, но уши и щёки его пылали. Услышь Пётр Алексеевич такое от любого другого человека, он бы только посмеялся. Но сейчас перед ним сидел ещё по-детски глупый, можно сказать, неиспорченный Петербург. Он наивно хлопал ресницами и искренне недоумевал с того, что именно в его рассказе так испугало Петра Алексеевича. А испугался тот, во-первых, интереса Саши, ведь как любой порядочный родитель, Пётр Алексеевич хотел оградить его от всяких "грешных и тёмных делишек", а во-вторых, предстоящего разговора. Ведь как, скажите на милость, Пётр Алексеевич должен объяснять, чем занимались те идиот и идиотка, тому, кто ещё ни черта не знает о... (Пётр Алексеевич называл это "тесными и приятными связями"), да и знать-то в силу возраста не должен?! Император успокоился настолько, насколько мог. Потянул время, долго укладывая свои усы. Он размышлял, чего такого сказать Петербургу, чтобы скорее закрыть неудобную тему. В конце концов, Пётр Алексеевич решил не давать прямого ответа. Он собрался с мыслями, затем уверенно хмыкнул. — Ну, я тебе могу только одно сказать: никто никого не мучал. Напротив, им было... эм... хорошо. Да, им было хорошо! Однозначно хорошо! Петербург наклонил в непонимании голову. — А люди разве кричат, когда им хорошо? — Да, кричат, конечно кричат, — Пётр Алексеевич активно закивал. Петербург задумчиво нахмурился. — А я думал, что только от страха нужно кричать. Ну, или от боли... А что именно они делали, что им было так хорошо? Вы ведь знаете? Пётр Алексеевич внутренне взвыл. Нет, что вы, он совсем не был святым в плане тех самых "тесных и приятных связей". Просто не с Петербургом ему хотелось всё это обсуждать. Но раз уж разговор был начат, его нужно было вести до конца. — Я-то знаю. Но давай так: мы попросим Моск... то есть, Михаила Юрьевича тебе всё рассказать. Он, как никак, твой учитель, вот пусть и объяснит, что да как, зачем и почему. А у меня дел много, я и так тут с тобой засиделся. При упоминании учителя Петербург оживился: приподнял нахмуренные брови, довольно улыбнулся и с беззвучным "Ага" кивнул. Пётр Алексеевич был счастлив, что смог выкрутиться. Он крикнул стоящим за дверями слугам: — Эй, вы там! Один вошёл в кабинет. — Чего желаете, Ваше Императорское Величество? — Михаила Юрьевича сюда, и побыстрей. — Будет исполнено сию же секунду, Ваше Императорское Величество. Слуга ушёл. Пётр Алексеевич, допив свой чай, встал с кресла и уселся обратно за рабочий стол. Дела отлагательств не терпели, и Пётр Алексеевич решил поработать, пока ждал к себе Москву. Петербург всё так же сидел в кресле, постукивая каблуками своих ботинок. Прошло минут пять, но Михаила Юрьевича ещё не было. В кабинете стало тихо, и единственными звуками были шуршание документов и корябание пером бумаги. Но уже совсем скоро послышалась какая-то возня. Если бы Пётр Алексеевич сейчас посмотрел на Сашу, то непременно засомневался бы в его самочувствии. Парень крутился, как на иголках. Он то горбился, то откидывался на подушки. Ломал пальцы, вечно дёргал рукава, расстёгивал и засстёгивал обратно верхнюю пуговицу своего синего камзола. Три раза переставил посуду на подносе, поправил волосы и пощипал себя за переносицу. Петербург постоянно оборачивался на дверь, и видя, что она оставалась закрытой, с грустным вздохом отворачивался обратно. Да, так сильно он ждал своего наставника, своего Михаила Юрьевича.