Половое воспитание

Петербург знал, что до его рождения столицей был Москва. И что появлению тогда ещё совсем маленького Александра Михаил был крайне не рад, тоже знал. И что вынужденная роль учителя Москве не нравится, тоже догадывался. Но ни Петербург, ни Михаил Юрьевич ничего с волей государя поделать не могли, и поэтому друг для друга они стали на какое-то время учеником и наставником. Обязанностью Москвы было обучить молодую и неопытную столицу управлению целой империей. И приятно отметить —  Москва, пусть он всё ещё не смирился со своей новой ролью, работу выполнял прекрасно. Помимо этого Михаил преподавал Петербургу ещё и грамматику родного языка, которая с трудом давалась росшему среди французской и немецкой речи мальчику. Не сосчитать ошибок, которые раз за разом делал Саша на уроках письма. Не сосчитать, сколько раз во время очередного занятия разозлённый Миша с шипением вылетал из классной комнаты, чтобы остыть и не сорваться с криками на несчастного ребёнка. Не сосчитать, сколько раз Москва заставлял его переписывать целые листы текста. И уж точно нельзя сосчитать, сколько раз перед учителем извинялся Петербург за свою невнимательность, сколько раз он ругал себя за то, что Михаил Юрьевич снова злится из-за него. Петербург никогда не винил Москву во вспыльчивости. Он понимал, что у любого сдадут нервы, если двадцать шесть раз за одно занятие повторить: "В слове "корабль" буква "ы" не пишется" и всё равно найти эту ошибку у своего тугодумного ученика. Понимал, и поэтому прикладывал как можно больше усилий на занятиях. Ещё Михаил учил Сашу, как вести дела с другими государствами, расширять собственную территорию, охранять границы, но главное — он учил его истории родной страны. Боже, с каким нетерпением ждал Петербург этих уроков! Нет, не потому что он так стремился овладеть предметом, а из-за особого подхода Москвы к обучению. Изначально во время занятий Михаил рассказывал Петербургу то, что требовалось по специально составленной для него программе. Это были сухие факты, безликие даты и пустые имена. Тонны информации, сотни исторических документов и десятки вопросов кое-как умещались в голове Петербурга. Ему, ещё совсем юному и неопытному, было трудно полностью вникнуть и понять те события, про которые рассказывал Михаил Юрьевич. На первых занятиях Петербург вообще глядел на Москву стеклянными глазами, только иногда вопросительно моргая. Чуть позже Михаилу стало ясно, что такими темпами Саша если что и поймёт, то только то, что история его страны скучна и не интересна. И однажды, после очередного урока "в пустоту", он предложил мальчику прийти после ужина в его комнату, для, как он сам выразился, "дополнительных разъяснений". Тогда удивлённый предложением Петербург был уверен, что Михаил Юрьевич просто решил поиздеваться над ним, завалив учёбой сверх нормы. Часть сознания шептала всеми способами увильнуть от такой "радости", а вот другая просто кричала, чтобы Петербург и думать не смел разочаровывать уважаемого Москву своей ленью. Но как бы Саша ни заставлял себя побороть один из главных пороков души, вечером того дня он всё же старался провести за ужином как можно больше времени: медленно работал столовыми приборами, без конца ронял салфетки и даже специально опрокинул на себя тарелку с едой, лишь бы отпроситься переодеться и убить ещё полчаса. Но ничего из этого не спасло его от неминуемого. К учителю Петербург шёл, как на казнь, но съедаемый совестью за своё состояние. Уставший за весь день, он молился Господу Богу, чтобы тот пожалел бедолагу и сейчас же послал на Михаила Юрьевича крепкий ранний сон. Но, не особо надеясь на волю божью, Саша желал уже сам для себя чего-нибудь очень нехорошего. Например, поскользнуться на лестнице и сломать ногу, а может быть, даже и две. Тогда бы он точно не смог подняться по этим дурацким ступеням, не смог бы доковылять до конца длинного светлого коридора,  в котором всегда было мало людей. Нарочно Саша причинять бы себе вред не стал, совсем безумец, что ли? Но будто назло, именно сейчас его ноги и руки слушались хозяина, как никогда раньше. Петербург ни разу не стукнулся о мебель, не уронил канделябр, да и вообще его путь до комнаты Москвы прошёл безболезненно. Перед самой дверью он замялся, не решаясь войти. Как он должен был это сделать? Ему нужно постучать и войти сразу, или всё-таки дождаться, пока откроет сам Михаил Юрьевич? Должен ли он поздороваться, хотя они виделись совсем недавно? И пока Петербург искал ответы на вопросы, дверь открылась; на пороге стоял Москва. Он уже был одет менее официально,  чем днём: всего лишь рубашка, лёгкие штаны и мягкая обувь. Всё это как-то резко смягчило образ серьёзного учителя и придало ему... уюта, может быть? Саше это понравилось, потому что сейчас Михаил Юрьевич выглядел по-домашнему, а по логике Петербурга это значило, что вряд ли Москва хочет долго проводить их дополнительный урок, ведь сам измотался и наверняка мечтает отдохнуть. — Ну и чего ты стоишь? Проходи, второй раз говорю. Петербург не понял, как провалился в свои мысли, пока рассматривал Михаила Юрьевича. Москва подвинулся в проходе, пропуская гостя. Саша проскользнул внутрь и с удивлением рассматривал комнату. Он никогда не был здесь, и потому узнать, как живёт Михаил Юрьевич, было для него весьма важно. Как-то раз кто-то из двора сказал: "Покои — зеркало человека. Вот рассмотреть хорошенько, что и где лежит, в порядке ли стол, чист ли ковёр — и сразу понятно, каков у комнаты хозяин и что у него за натура." Петербург запомнил эти слова на всю жизнь и впоследствии неоднократно находил им подтверждение. Вот и сейчас он старался уловить все детали и обдумать их, но случилась проблема — никаких деталей попросту не было. Ни одной личной вещи на столе, ни одного портрета на стенах, ни одной зажжённой свечи или статуэтки на каминной полке. Ни-че-го. Пусто. Комната Москвы производила впечатление нежилой, и от того в ней было ну жутко некомфортно. Стулья были поставлены в строгий, точно вымеренный ряд, натёртый до блеска стол не имел на себе ни царпинки, но зато на нём идеально ровно лежала стопка книг, и, к неудовлетворению Петербурга, это были всего лишь учебные тома. Только большие, искусно сделанные английские напольные часы и растопленный камин выдавали то, что живая душа всё-таки обитает в гостевой. Металлический маятник часов тяжело раскачивался туда-сюда за стеклянной дверцей, а острые стрелки лениво ползли по золотистому циферблату. Языки пламени лизали потемневшие поленья, освещая стены тёплым светом. "Жутко здесь," — вынес мысленный вердикт Саша. "Да что с ним сегодня?" — подумал про себя Москва, глядя на сосредоточённое лицо резко замершего мальчика. — Может, ты очнёшься? Времени у меня немного, — недовольно спросил Миша. Петербург даже слегка вздрогнул. — Извините. — Извиняю. Ну что, проходи, садись, куда хочешь, — и Москва махнул рукой в сторону ряда стульев и небольшого дивана. Сам же он уселся за стол, развернувшись к Саше. Тот, скованный непонятным смущением, расположился на краю дивана и зачем-то выпрямил спину. — Ты же понимаешь, что у тебя огромные проблемы с историей? — спокойно, но серьёзно сказал Москва. — Понимаю, — от стыда Петербург отвёл взгляд. — И ты понимаешь, что для столицы такой огромной империи недопустимо её не знать? — Понимаю, — совсем тихо, шёпотом. — Ну так если понимаешь, то почему не пытаешься хоть что-то сделать? В ответ Петербург только пожал плечами. Миша тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Это будет сложнее, чем он думал. — Скажи, тебе настолько не интересно учиться? Вопрос был сложным. Петербургу нравилось учиться только тогда, когда у него это получалось. В другом же случае учёба превращалась в пытку. Ответь он такую правду Михаилу Юрьевичу, тот бы точно разозлился, отчитал бы его, и, возможно, ввёл бы побольше дополнительных уроков в наказание за такое отношение к наукам. Но и врать учителю Саше было мерзко. — Интересно, правда интересно. Но вот история... — он замолчал. Москва, ожидая ответа, скептически приподнял бровь. Петербург сильно покраснел, весь сгорбился, но уже через пару секунд, набравшись смелости, решил выпалить всё, что на душе лежит. — Михаил Юрьевич, ну я правда, честно-честно её не понимаю, вот хоть убейте! Я стараюсь, правда стараюсь всё запомнить. И царей, и войны, и чего я только не стараюсь запомнить — не получается! В голове всё перемешивается! Миша даже впал в ступор от такой открытости. Обычно при нём Петербург говорил мало и только по делу, но сейчас в того словно бес вселился. — ... и я делаю всё, что вы считаете нужным. Но история мне не даётся! Вот сколько ни пытаюсь — не даётся! Саша перевёл дыхание, а Москва, всё ещё находясь в некотором шоке, обдумывал его слова. "Звучит убедительно. Да и я же не зверь, чтобы над ребёнком измываться. Но и оставить всё как есть тоже не могу." Главный вопрос — что делать с Петербургом? Москва постукивал пальцами по столу и всё думал, думал, думал. В это время Саша, у которого будто камень с души свалился, уже гораздо более расслаблено устроился на диване и терпеливо ждал ответа Михаила Юрьевича. Тишину нарушало только тиканье часов. — Я придумал, что мы сделаем, — наконец подал голос Москва, — Я буду рассказывать тебе историю. Не учить ей, а именно рассказывать. Миша потер ладони и как-то жутко хохотнул, смотря на пляшущий в камине огонь расфокусированным взглядом. — Эти умники, которые только и умеют, что просиживать кресла в архивах, вообразили, будто знают всё о прошлом России. Ха! Ни черта они не знают и не могут знать! — он самодовольно улыбнулся. В его глазах загорелось пламя. Но не то, которое сейчас трещало углями, нет. То было пламя азарта, игры, пугающее пламя. Петербург, ещё не понимая, к чему клонит Михаил Юрьевич, внимательно смотрел на вмиг повеселевшего учителя и внимал каждому слову, адресованному будто и не ему вовсе, а стенам, дорогому мягкому ковру, подпаленным свечам, почти прогоревшим дровам, пустоте. — Видишь ли, они сделали материал, который тебе надо учить, слишком сухим, наверное поэтому ты и не можешь его понять. Ну вот что для тебя эти книги?! — Москва схватил один том со стола и широко махнул им перед собой, — Набор букв! Да тут и половины нет из того, что наша страна когда-то пережила! — и он неаккуратно кинул книгу обратно. Петербург поразился такой резкой смене настроения. Но видеть обычно хмурого, обозлённого на всех Москву с такой стороны — со стороны живого, эмоционального человека — было Саше только в радость. "Михаил Юрьевич улыбается, а значит, всё хорошо". И не важно, что улыбка Москвы была подобна улыбке маньяка, и что глаза его пугающе бегали, ни на чём не фокусируясь, и что от захлестнувших эмоций его потряхивало. Не важно. Миша вскочил с места и затопал большими шагами от стенки к стенке. Он постоянно нервно откидывал с лица волосы и активно размахивал руками. — Вот увидишь, я сделаю так, что история у тебя будет от зубов отскакивать! Я всем этим учёным носы-то утру! К дьяволу их писанину! Да пусть они ею подавятся! — Москва не на шутку разошёлся, уже переходя на крик и не особо сдерживая себя в выражениях, а Петербург откровенно веселился, когда слышал всякие запретные фразочки. — Они решили, что умнее меня? Меня, великой столицы Руси? Размечтались! Я расскажу тебе такое, о чём эти смертные и не догадываются, я поведаю тебе всё так, как оно на самом деле было. Ты узнаешь всё, что я видел, слышал, делал, всё, что только помню! Я передам тебе знания, за которые эти недоучки отдали бы всю государственную казну, — и, немного поумерив свой пыл, Миша посмотрел прямо в глаза Петербурга. А Петербург забыл, как дышать. Настолько его поразили эти живые, полные какой-то неописуемой жажды глаза Михаила. Он тяжело сглотнул, не смея прервать зрительный контакт. Энергия, потоками льющаяся сейчас из Москвы, ощущалась на кончиках пальцев лёгким жаром. И это было восхитительно. Окончательно успокоившись, Москва занял прежнее место, пару раз вдохнул и выдохнул, а Саша всё смотрел на него. На голубые глаза, казавшиеся сейчас тёмно-тёмно серыми, на взлохмаченные волосы, которые в свете огня отдавали рыжеватым, на румяные щёки и подчёркнутые резкими тенями скулы, на красивые сильные руки и стройные длинные ноги. И что-то такое он чувствовал в тот момент, чему не мог найти объяснения. Было слишком непривычно видеть Михаила Юрьевича ярким и бодрым. А ещё это странное желание подойти к нему и дотронуться до золотых волос, уложить их и, может быть, убрать за ухо... Петербург испугался своих мыслей и незаметно ущипнул себя, чтобы стряхнуть дурман грёз. — С завтрашнего дня истории такой, как раньше, у тебя не будет. Никаких учебников, только бумага и перо, будешь записывать то, что сам посчитаешь нужным, — Москва осёкся и сторого добавил, — Но чтоб чистых листов я не видел! Завтра посмотрим, какие плоды даст моя задумка и даст ли вообще... Петербургу очень понравились слова: "сам посчитаешь нужным". Михаил Юрьевич даёт ему какую-никакую самостоятельность, сразу же за ней накладывая и ответственность, разве это не значит, что он считает Петербурга сообразительным учеником и в какой-то степени... ну, доверяет ему? Москва в глазах Петербурга и так был большим авторитетом, но сейчас приобрёл просто крайнюю степень величия. А Михаил тем временем продолжал: — Если уж и этот вариант окажется бесполезным, то просто применим старый метод: зубрёжку. И я уверен, что тебе этого не хочется, а значит в твоих интересах, Александр, сделать всё, чтобы твоя голова, наконец, начала работать. Понял меня? — Да, Михаил Юрьевич, я понял. И я сделаю. Смогу! "Вы не разочаруетесь," — хотел добавить Петербург, но промолчал. — Что ж, надеюсь, — и Москва не улыбнулся губами, но в его глазах на секунду показалсь такая теплота, что у Петербурга в животе прошла приятная щекотка. Уже на следующий день Саша, нервничая от любопытства, подскочил с самого утра. Он не мог дождаться начала занятий, и поэтому всеми способами пытался отвлечься. Но пришёл час уроков, и Петербург с невиданным доселе энтузиазмом, полный сил и желания, понёсся в классную комнату, по пути дважды запнувшись и упав. Правда, тогда ему на это было всё равно. В классе его уже ждал Москва. Он выглядел свежо и даже бодро, а по лицу было видно, что настроение у него отличное. Это Сашу порадовало, и он невольно заулыбался. — Ну что, готов? — с доброй ухмылкой спросил Михаил Юрьевич. — Конечно, — уверенно и звонко ответил мальчик. Как и договаривались, у Петербурга были только перо и бумага. Он удобно разложил всё на столе и выжидающе посмотрел на Москву, который, к удивлению, придвинул к другому концу стола кресло, подложил маленькую подушечку себе под спину и уселся, запрокинув ногу на ногу. Обычно же Москва только ходил туда-сюда с какой-нибудь книгой и за все часы занятий мог ни разу не присесть. — Раз уж я заделался в рассказчики, то мне нужно удобство, чтобы память хорошо работала, — ответил он на неозвученный, но явный вопрос. Саша понимающе угукнул, и сам чуть-чуть развернулся. — Итак, с каких годов нам стоит начать? Вопрос ввёл Петербурга в ступор. "А что это с Михаилом Юрьевичем? Разве должен учитель спрашивать у ученика, чему его нужно учить?" — он чуть нахмурил брови, — "Нет же, не должен. И что мне тогда ответить? Это странно, определённо странно". — А что вы имеете в виду? — Петербург действительно не понимал, чего от него хотели. И хотя он знал, что отвечать вопросом на вопрос — дурной тон — всё же решил один раз показаться невоспитанным, чем глупым. Москва лишь поджал губы, глубоко вздохнул, прикрыв глаза, и как можно спокойнее пояснил: — Я хочу знать, какие годы в истории для тебя наиболее трудны, чтобы я понял, откуда начинать вести рассказ. — О, тогда ясно, — Саша прикусил губу, задумавшись, — Для меня трудно всё, начиная от... Медленно загибая пальцы, Петербург что-то считал в уме. Но до него довольно быстро дошло: его пробелы в истории настолько велики, что уж легче изучить всё с самого начала, пусть даже Саша и не помнил, когда же началось это странное и далёкое "начало". Он честно пытался покопаться в памяти, но в голову ему приходил только какой-то непонятный и древний Юрик, который когда-то там откуда-то там куда-то сюда пришёл. Поэтому Петербург отбросил свои тщетные попытки думать об этом и продолжил: — ... да нет, для меня действительно трудно всё. Вот прям всё, — и как бы подтверждая свои слова, он махнул головой, отчего его тёмные кудри смешно подпрыгнули и немного растрепались. Москва ничего не ответил на это заявление. Он только замолчал на минуту, прикрыв глаза и постукивая пальцами по колену. — Ну, раз так, — сказал он куда-то в пустоту, — Тогда, наверное, попляшем от самой Киевской Руси... Принявший его слова за чистую монету Саша захлопал глазами. — Попляшем? Куда попляшем? Миша раздражённо цокнул. — Куда, куда? В Новгород на ярмарку! И вообще, тебе учиться надо, а не о танцах своих думать, ясно? — он поджал губы и неодобрительно покачал головой, — Какая молодёжь пошла, одни развлечения им подавай. Вот в моё время... — и Москва завёл пластинку о том, как в его время детей розгами без пряников учили. Саша выдвинутых претензий не понял, решив, что Михаил Юрьевич просто переутомился и немного... ну, не затупил, а "потерял нить разговора вследствие крайней усталости". Он стойко выслушивал ворчания Михаила Юрьевича, который уж совсем разошёлся, описывая, как страшно свистит прут, когда им проходят по коже с оттяжечкой, и как тяжело потом после порки распрямлять кровоточащую спину. Несчастное петровское дитё от таких подробностей тихо оху... пребывало в состоянии крайнего эмоционального потрясения, а по его икрам бежал холодок от одного только упоминании этого нового страшного слова "розги". Но Москва замолчал так же резко, как и начал свой жуткий рассказ, решив, что лучше не перескакивать с главной темы их сегодняшнего занятия, и что описать весь процесс воспитательной порки он успеет когда-нибудь в другой день, и что он, вообще-то, ещё молод, чтобы в свои чуть больше пятисот пятидесяти двух лет бубнеть ну уж как-то слишком по-стариковски, припоминая прошлое так, будто в нём было хоть что-нибудь хорошее. Поэтому Миша прокашлялся, почистил горло, глубже уселся в учительское кресло и уже гораздо спокойнее сказал: — Я тут немного отвлёкся, да... — он отвёл глаза от побледневшего Саши и сделал вид, что сияющее чистотой окно сегодня особенно красиво и привлекательно, — Но не будем больше терять времени, а то с тобой и полдня пройдёт впустую. Петербург за последние несколько минут уже успел привыкнуть к необоснованным обвинениям в свою сторону, а потому постарался пропустить мимо ушей взявшуюся с потолка едкость, героически поборов странное желание недовольно фыркнуть. Заранее занёс над листом бумаги смоченное в чернилах перо, размял затёкшую шею так, что она тихонько хрустнула, и посчитал себя вполне готовым к долгожданному уроку. Когда же Москва завёл свой рассказ, Петербург забыл, кто он и где он, настолько великолепно Михаил Юрьевич умел описывать всё, что когда-либо видел и слышал. Собственной речью, что лилась живой родниковой водой, он будто вводил сам себя в транс, погружаясь в собственные мысли, вытаскивая из головы, как из библиотечных архивов, сюжеты жизни всей тогдашней Руси. Его голос был по-особенному мягок, и Петербургу даже показалось, что Михаил Юрьевич не говорит — поёт. Стеклянными, застывшими в мгновениях прошлого глазами Москва смотрел куда-то сквозь стены. "Или даже сквозь время," — думал Саша, убрав перо и устроив голову на сложенных руках. Он слушал Москву, открыв рот и не смея издать ни единого шороха, лишь бы только Михаил Юрьевич не отвлёкся. От его рассказов фантазия Саши разыгралась, и он будто видел всё, во что посвящал его учитель, своими глазами: вот растут первые крупные города — их строят, заселяют и охраняют люди, чья речь напоминает мальчику те летописи, которыми он зачитывался вечерами. Вот народы совершают походы друг на друга — они захватывают, покоряют и убивают неугодных, и власть, вожделенная и сладкая, пьянит их, туманом оседает в голове. А потому вспыхивают опасным пожаром междоусобицы, проливается братская кровь. Творятся страшные, тёмные дела, а бесконечные войны и стычки оставляют шрамы на новой земле. Вот сменяются князья, перечерчиваются границы, пишется история молодого государства, и всё это будоражит сознание маленького Петербурга, которому ещё только предстоит увидеть путь, что пройдёт его страна — уже не Русь, а целая Российская Империя, что раскинулась от Днепра и до Дальнего Востока, от невозможно красивого Байкала и до самого Северного океана. Но там, где на престоле сидят первые Рюриковичи, где народ поклонялся языческим Богам, нет мощёных дорог и разъежающих по ним карет, нет роскошных каменных зданий и огромных военных кораблей. Там люди не знают, что такое балы во дворцах, им незнакомы пение скрипки и вкус шампанского (Саше он, по правде говоря, тоже был незнаком, но выглядел пузырчатый золотистый алкоголь в хрустальных бокалах уж очень заманчиво). Там не запрещено ходить в странных, но при этом в богато украшенных нарядах, что абсолютно не похожи на "европейскую модную чушь", и там не стреляют ружья. Там вообще будто другой мир, и народ там другой. "Там," — повторял про себя Петербург, ужасно жалея, что с этим загадочным и таким непохожим на сегодня там он может познакомиться только благодаря чужим воспоминаниям. Михаил всё говорил и говорил, и какой-то лёгкой тоской отдавало от, казалось бы, самых обыкновенных слов, но эта была тоска не тяжёлая и разъедающая душу, напротив — от неё сердце приятно щемило, и на щеках играло непонятное тепло. Москву хотелось слушать и слушать, хотелось, чтобы он всегда оставался таким: печально-задумчивым, не прыскающим по обыкновению ядом в чужую сторону. И Саша старался запомнить каждую секунду, отложить её отдельно в памяти, чтобы оставить себе этого Михаила Юрьевича. К сожалению для Петербурга и к радости для Москвы, их время летело шустрой стрелой, и не успел Саша ещё в полной мере уталить своего любопытства, как Миша остановился: —... вот так всё и было. Ну, а на сегодня с Русью всё, — он с трудом встал, пошатываясь на затёкших ногах, — Я надеюсь, что моя двухчасовая болтовня была не в пустоту? Москва изогнул бровь на свой вопрос, и Саша, которого будто выдернули из опутавшей его сети по-детски яркого воображения, затараторил: — Нет, конечно, Михаил Юрьевич, ни в какую не в пустоту! Мне знаете, как интересно было? — от переизбытка чувств Петербург вскочил со стула, — Вот прям сильно-сильно, Михаил Юрьевич! Он осадил сам себя за излишнюю эмоциональность и подуспокоился. — А у нас ещё такая история будет? Москва даже немного опешил оттого, с какой неподдельной надеждой в глазах мальчик спросил это. И пусть их сегодняшний урок и уроком-то не назовёшь — это было так, простенькое вводное занятие, — но раз уж Саша так увлёкся, то пусть его запал как можно дольше не пропадает. — Да, однозначно будет, — Москва кивнул, скрывая своё большое довольство от сияющего, как медный таз, Петербурга. Он массировал себе виски, сдавленные лёгкой головной болью, мечтая быстрее закончить этот день и пораньше лечь спать, когда с наигранной, слегка злорадствующей радостью объявил: — А теперь у нас урок русской словесности! — и улыбнулся так, что желание погромче фыркнуть появилось у Петербурга второй раз за день. Саша с тихим вздохом подтянул к себе бумагу и приготовился к моральному насилию над своей резко погрустневшей душенькой, а Москва, кряхтя и охая от долгого сидения, расхаживал по классу и попутно диктовал под запись какой-то небольшой, но очень уж трудный текст. *** Тогда ещё Михаил не мог понять, что их уроки истории станут неким переломом в весьма натянутых отношениях. Сначала он этого не мог понять, а потом — принять. Но как бы то ни было, даже вечно уставший и занятой Пётр Алексеевич как-то раз предовольным тоном отметил, что Москва несмотря на всю свою "показушную вредность" стал будто бы мягче к ребёнку, терпеливее. Как старший брат, что разглядел в мелкой надоедливой заразе вполне себе занимательную личность. Москва на это только отмахивался, закатывал глаза, чем ещё больше подтверждал слова государя. Ну не мог Миша признаться себе, что Петербург стал для него гораздо менее раздражающим дитём, чем был. Вот из гордости — не мог. Новый метод обучения показал просто отличные результаты — Петербург наконец-то взялся за голову, и таки смог заставить себя хорошо учиться. Он вникал во все подробности и без труда мог пересказать всё, что слышал от Москвы, стоило только задать ему один-единственный наводящий вопрос. Но самым радостным моментом было, когда Саша сам на занятиях засыпал правильными вопросами Михаила Юрьевича, внимательно слушая ответы и хмуря в напряжении брови. Петербург, понимающий шестым чувством неожиданную благосклонность Михаила Юрьевича, готов был из кожи вон лезть ради редкого, оттого желанного "молодец" или "у тебя хорошо получается". А ещё сердце его приятно ёкало каждый раз, когда обычно тонко поджатые губы Москвы изгибались в мягкой полуулыбке, и желание мальчика видеть эту улыбку как можно чаще стало каждодневной целью. Так и вышло, что Саша получил нескучную историю, а Москва — благодарного слушателя, с которым он мог позволить себе мысленно переноситься в прошлое. И пусть это прошлое было для него весьма не радостным, но оно было, и забывать о нём Михаил позволить себе не мог. *** Когда же Петербург, сидя в кабинете Петра Алексеевича и крутясь в кресле, как уж на сковородке, наконец-то услышал звук открывающейся двери, всё внутри него от непонятного волнения резко и щекотно ухнуло в пятки. Он сам не понял, как подлетел с места, зацепив и чуть не обронив поднос,  встал по стойке смирно и звонко отчеканил: — Здравствуйте, Михаил Юрьевич!